Современные венгерские повести (1960—1975) - Имре Шаркади

душевой, конечно, только и было разговору, что о сегодняшней борьбе. Больше всех тараторил Бонуш. Он держался так, будто его назначили директором. Два-три молодых щенка сразу же стали ему подражать. Напустили на себя развязный вид, кричали. Я молчал, чуть волновался: после восьми часов работы человеку нужен покой, но что поделаешь.

Кулач долго возился у своего шкафа: укладывал одежду, собирал то, что надо было сдать завтра. Когда он вошел в душевую, все обернулись к нему; но он никого не замечал, поплескал на себя водой и направился к выходу. Тут Бонуш крикнул ему вслед:

— В чем дело, Рыжик, куда несешься?

Кулач нерешительно оглянулся; тогда те, кто окружал Бонуша, начали кричать:

— Куда торопишься, Красная Шапочка?

— Милый Рыжичек, не надо так спешить!

— Рыжичек, ха-ха!

Я положил рядом с собой полотенце. И в раздевалке, и в душевой уже гремело.

— Рыжичек, Рыжик!

Бонуш, осклабившись, сказал кому-то:

— Ну и проучили мы его, да? — Потом стал в боксерскую стойку, раза три ткнул перед собой кулаками и изобразил сильный удар снизу вверх, словно поражал кого-то в подбородок. — Нокаут, Красная Шапочка!

Я подступил к нему и ударил его по плечу, он повернулся ко мне.

— Ты чего разошелся? — рявкнул я на него. Он только вытаращился на меня. Я дал ему и по зубам. Он замахал руками, поскользнулся, получил еще. Стало тихо, только слышно было, как хлопнула наружная дверь. — Чего разошелся?

Я, как был, выскочил из раздевалки с полотенцем в руках. У ворот догнал Кулача, заговорил с ним, но он так взглянул на меня, будто видел впервые. На другой день только поздоровался со мной, когда понес на подпись заявление об уходе.

— Ну а что было после? — спросил Гугиш.

— Дисциплинарное взыскание за самосуд и все такое прочее… Это уж как водится… Спросили, почему я это сделал, а что я мог сказать? Потом я попросился на монтаж. Не мог оставаться в мастерской: чуть кто на меня взглянет, я уже нервничаю.

Мы замолчали. Уже рассветало. Проносившийся мимо заснеженный ландшафт лишь там и сям прерывал черный след колес. Небо было бело-голубым, как на всяком зимнем рассвете, край небосклона там, куда мчался локомотив, уже рдел.

Лакатошу тоже освободилось место на скамье позади Гугиша. Ведреш, похоже, вконец изнемог; он все косился на Моноштори, который сидел на его месте, и, так как тот не обращал на него внимания, в конце концов проговорил:

— Скажите… вы еще не просидели дыр на брюках? Я уже себе все ноги отстоял.

В это мгновение Лакатош повернулся, посмотрел на сидевшего против Гугиша человека и начал объяснять.

— Подчас волей-неволей приходится отвесить пощечину, это несомненно. Закон не на каждый случай писан. В марте прошлого года, кажется, у нас тоже был подобный случай. Стояла холодная, ветреная погода, часто припускал дождь. Мы притыкались к стене, дожидаясь, когда можно будет возобновить работу. Был среди нас этакий здоровенный, двужильный парень, и вот он как-то раз говорит Карло…

— Стоп! — вдруг перебил его Ведреш. — Вы сказали, Карло?

— Да.

— Тогда это меня не интересует.

— Что вы имеете против Карло? — подозрительно спросил дядюшка Жига.

— Ничего. Я ничего не могу иметь против несуществующего лица, — отрезал Ведреш, словно уже давно готовился к этому.

— Почему несуществующего? — засмеялся Лакатош.

— Да, почему несуществующего? Этакий здоровенный, широколобый человечище… вроде меня, — начал заверять и громадина Церна.

— Ну, не такой уж здоровенный, — мягко вмешался в разговор Окошка, — скорее даже маленький… но что касается лба, то он семи пядей во лбу, это как пить дать.

— Да, уж он кое-что видел в жизни, дружок, — кивнул дядюшка Жига. — Есть он, есть.

— Да что там, существует не существует! — сказал Гугиш. — Не далее как на прошлой неделе он хотел жениться, только не мог решить, на ком — на вдове с детьми или на молодой разведенке. А потому не женился ни на той ни на другой. Такой уж он продувной парень… еще бы не существует!

— В вашем воображении! — издевательски усмехнулся Ведреш.

В это мгновение из другого купе послышался громкий голос.

— Негодяи вы, спелись, изворовались, выманили у меня последнюю спичку! — Затем в дверях появился и обладатель голоса, Карло собственной персоной.

— Не давай себя в обиду, друг, — сказал он Ведрешу с такой непосредственностью, будто весь вечер просидел с нами. — Знаю я их, если они о чем и болтают, то все это враки.

— Правда? — просиял Ведреш. А мы пятеро, знавшие, что за человек Карло, так и покатились со смеху.

— Я сам вам кое-что расскажу, — сказал Карло, — разумеется, если вы этого желаете.

— Что ж, послушаю, — с немалым достоинством ответил Ведреш.

— Ну так вот. С чего бы это начать… с чего… Однажды в купе поезда было только два свободных места. А сесть хотели пятеро. Был там один недомерок…

— Который охотно бы разлегся на целой скамье, — неожиданно вставил тот, кто рассказал последнюю историю.

— Замечу: это был очень неприятный, сварливый тип, — вставил Моноштори.

— Потому что… возможно, этот бедняга был пьян, — вздохнул Доктор.

— Не говоря уже о том, что он считал себя очень остроумным и отпускал такие шутки, от которых остальным было впору на стену лезть, — предостерегающе поднял палец Гугиш.

— Ну а его манеры… — о них лучше и не говорить, — ввернул словцо Окошка.

Теперь уже в игре приняло участие все купе.

— К тому же этот фрукт был еще и в плохом настроении, — сказал кто-то с задней скамьи. — Он бросил жену…

— И тут нет ничего удивительного! — тотчас подхватил сидевший рядом пассажир. — От него даже блохи и те разбегались!

Ведреш стал чуть-чуть нервничать, но еще сдерживал себя.

— Ну и что же произошло? — любезно осведомился он у Карло. Но тот не успел ответить. Только начал:

— Ну и эти пятеро парней… — как кто-то вставил:

— Карло сказал: вот что, ребята, давайте устроим розыгрыш.

— Не было там Карло, — тихо покачал головой Лакатош, но Доктор тут же ударил козырем:

— Как так не было! Был, и даже в очень хорошем настроении… Мне кажется, накануне вечером он был даже немножечко под мухой. Это со всяким может случиться.

— Разумеется, был, — решительно сказал дядюшка Жига. — Умный человек всегда знает, где в нем нуждаются.

— Одним словом, Карло сказал остальным: а ну, ребята, давайте выморим отсюда этого суслика…

Раздался такой взрыв хохота, что, казалось, еще немного — и разлетятся стенки купе. Поезд проходил поворот, людей бросило друг на друга. В окно заглянул первый бледно-золотой луч зимнего солнца. И казалось, он тоже улыбался.

Однако, друзья, пора кончать. Слышите? Свистит поезд… Надо идти.