Современные венгерские повести (1960—1975) - Имре Шаркади

от ристалища, вступил в беседу с сотоварищами своими. Да только тут же и обернулся назад. Ибо поднялся вдруг Ланселот, сидевший подле ложи короля и избранных его рыцарей — он не имел еще права занимать место в самой ложе, — и в ту же минуту на арену выступили четыре герольда с фанфарами (их-то увидев, и встал Ланселот), в пурпурных плащах, дерзко выделявшихся на почти белом песке, и раздался сигнал «внимание!». На могучей раскормленной лошади выехал следом за трубачами герольд глашатай, почтительно склонился перед Артуром и, подняв руку, возвестил:

— Ланселот, сын Годревура, из подневольной судьбы в свободное звание вознесенного, а потом и дворянством пожалованного, бросает вызов всем рыцарям Круглого стола и призывает их сюда, на ристанье, в том порядке, какой им будет угоден, биться же готов тем оружием, какое выберут они сами. Вызов его теряет силу после первого понесенного им в честной битве поражения. А так как он высоко чтит, уважает и любит сих рыцарей, то и вызывает их не на смертный бой, а лишь до тех пор, пока один из противников не сдастся или не будет повержен наземь. Единственное его желание — показать господину нашему королю Артуру, коего он любит и почитает, что достоин уже рыцарского пояса, плаща, перчаток и меча! Так приказал мне возвестить господин Ланселот, сын Годревура!

Горе-рыцари, только что красовавшиеся на арене, онемели, услышав могучий вызов и представив себе тех, к кому он относился, их силу и доблесть, но люди свободного звания и дворяне громогласно славили Британию и просили Артура дозволить беспримерное ристанье, каскад поединков, если, конечно, он состоится. Ланселот стоял у перилец подмостков, ниже королевской ложи, но выше свиты, и ждал. Он дожидался тишины. Между тем наверху, в ложе, происходили странные вещи. Прославленные рыцари недоуменно переглядывались, Артур растроганно бормотал: «Ах ты, чертенок, щенок, гордец!», а королева Гиневра всматривалась в лицо Ланселота. И так как не увидела в нем ни дерзкого юношеского бахвальства, ни дикого трепета в непомерной гордости силой своей, а разглядела, напротив, скорее горечи исполненное спокойствие, — лицо ее вдруг запылало жарким огнем. «Он победит!»

Ланселот стянул с правой руки железом окованную перчатку и бросил ее на пустую арену.

— Бога и короля призываю в свидетели! Не тщеславием движим я, а одною лишь честью.

— А что, Ланселот, — спросил кто-то из рыцарей, ворчливо, негромко, но голос его далеко разнесся в мертвой тишине, — а что, если ты пока не достойный для нас противник?

— Тогда еще пять лет я ни разу ни с кем не выйду на бой.

Это был прекрасный, суровый ответ, ответ мужчины, и рыцари посмотрели на Артура.

— Бросайте же перчатки свои! Горло ему не проткните, а кости поломаете — ничего. Пусть учится уму-разуму! — И, твердо выразив свою королевскую волю, сел Артур с надеждою: рыцари мягко, но отделают Ланселота; он-то знал, чему быть, если победит любимец его: Ланселот по праву потребует себе рыцарский меч — и получит, а тогда хоть на следующий же день выступит против Дракона. И умрет. Вот почему уповал он на то, что обломают рыцари слишком разросшиеся рога Ланселотова самолюбия. Ведь если победят Ланселота, он поживет здесь еще несколько лет; правда, король и растил-то его для битвы с Драконом, но мальчик, казалось ему, для этого еще не созрел. Вот почему он сжал кулаки, вот почему разрешил принять беспримерный, до сих пор неслыханный и небывалый вызов.

Но и после королевского слова не воодушевились легендарные воители Британии. Ставка была мала, к тому же все они любили веселого в походе, храброго в сражении юного Ланселота. Наконец согласились они и, наломав соломинок, стали тянуть жребий. Сэр Дезимур неохотно поднялся.

— Да будет так. Бога, зову в свидетели, — он говорил так тихо, что услышали те лишь, кто стоял рядом, — ты глупец! Но, если тебе так уж не терпится и так получилось… Пошли!

Итак, бросил Ланселот на ристалище свою перчатку и вызвал на поединок всех тех, кого почитал и кто над ним восстоял высоко, хотя ни с одним из них не было у него никогда даже простой размолвки. А сделал он так потому, что любил Артура и после того разговора неотступно видел перед собой его согбенную фигуру, слышал, даже плотно зажав уши, слова: «Я стар и, может, не доживу до того, чтоб позор мой избыть…» Но более всего сделал так потому, что хотя он и видел от рыцарей тех лишь добро, но они стояли над ним по рождению своему, а ему желалось узнать, стоят ли они над ним и над отцом его также и по заслугам своим. И еще одна причина была, да только и себе самому не смел либо не умел он это сказать: себе жаждал он испытания, в себе хотел утвердиться. Ибо твердо верил — подобная вера только неискушенностью молодости или призванием объяснима, — что найдет Дракона, победит его и пробудит Мерлина. Такое испытание — глупость, вроде того, как говорят иной раз: «Если нынче лемех плуга моего не зазубрится, урожай выдастся хороший». Но он так мыслил.

Скажу сразу — мне ведь ни к чему испытывать терпение читателей, — Ланселот победил. Череда поединков растянулась на несколько дней, ибо Артур после каждого дня, когда на ристалище пыль стояла столбом от лошадиных копыт, объявлял один день отдыха. Ланселот негодовал, но что было делать? Один день он сражался, другой день — рвался к сражению.

Что же до самого турнира, то интерес к нему все возрастал, и барды тут же воспевали его, наигрывая на лютнях, пока еще длились сражения. Оно естественно и понятно, ведь барды и о том распевают, как шмель попал в лепешку, оставленную на дороге коровой. Так что звенела и гудела песня, разлеталась по свету, да только участники бесконечного ристания Ланселотова — особенно же участники потерпевшие — песнями этими не интересовались. И Ланселот тоже гнал от себя прочь этих певчих пташек, не хотел и слышать о великих своих подвигах — понимал он, что и завтра день будет, завтра тоже надо одержать победу, — и, вместо того чтобы грезить о собственной славе, готовился к битве, припоминая столь часто виданные, да прежде без внимания оставленные боевые приемы очередного противника, его тактику, повадку при ударе. Потому что, как ни посмотри, но, хоть и знаем мы, что Ланселот победил — там победил и тогда, — было это не просто. Сэр Дезимур, например, сражавшийся первым, очень хотел обойтись как можно мягче — без ущерба, конечно, для рыцарской своей чести, но так, чтоб не слишком жестоко расправиться