Современные венгерские повести (1960—1975) - Имре Шаркади

еще очень молодой король, всего несколькими годами старше, чем ты сейчас. Подбрось-ка в огонь, — плотнее запахнул он на себе мантию. — И, коль скоро унаследовал я великую власть над этой землею, потому что я был король Артур, следовало мне отправиться на поиски Дракона. Я и отправился, как то предписано рыцарскими законами и обычаями, надеясь возвратиться, и выполнил долг свой.

— Уж не оказался ли отец мой бесчестен?

— Погоди! Представь вот, когда ехал я так, свой рыцарский и королевский долг выполняя, а твой отец следовал за мной… О боже! — То ли от стыда, то ли от ужаса Артур спрятал в ладони лицо свое. — …и тогда…

— О государь! — нетерпеливо воскликнул Ланселот. — Что же случилось тогда?

— Мы искали до тех пор, пока… пока не увидели Дракона. Он стоял, он ждал нас, сын мой!

— И вы? Что сделали вы?

— Налей мне!

— Эх! Говори, что вы сделали?

Артур неотрывно смотрел в огонь, и Ланселот сейчас впервые увидел, как стар он и скорбен.

— Мы… бежали!

— Мой король! Что говоришь ты?! Господин Артур!

— Так было. Мы устрашились его и обратились в бегство, спасая жизнь свою.

Нагие и оттого ужасные слова его, которые — кажется мне — королю были нужнее, чем Ланселоту, замерли в темных, не освещенных пламенем очага глубинах огромного зала.

— Твой отец был такой человек… никогда не обмолвился он ни словом об этом бегстве перед сплетниками и глупцами моего двора. Потому что оберегал меня и любил до последнего. Хотя… и он ведь бежал.

— Какой человек был мой отец, господин Артур? Каков с виду?

— Лицом ты точь-в-точь как он в те давно минувшие времена. Вот только глаза у него… да, глаза были покойнее. У тебя глаза ярые, вот хорошие ли, не знаю. Бешеные у тебя глаза. Ростом он был с тебя, может, не так широк в плечах, но силой уж верно тебе не уступил бы.

— Господин мой король! — Тут Ланселот, подступившись к трудному вопросу, повел себя, как хитроумный царедворец, и это мы опять вправе поставить ему в укор: ведь хитрые стороны его натуры и позднее себя знать давали, хотя рыцарской моралью сие осуждается. Короче говоря, раздул Ланселот огонь, еще раз наполнил королевскую чашу, выждал даже, когда она вновь опустела. — Значит, не вынеся ужасного вида Дракона, показали вы ему свои спины. И тогда… ты отца моего видел или он тебя?

— Неблагодарная тварь! — Разлилась желчь у Артура, вскочил он на ноги и закричал на почтительно, но неумолимо стоявшего перед ним Ланселота: — Меня, короля британского, смеешь ты об этом спрашивать, глупый щенок! Олух! Болван! Так оскорбить короля!.. — И вдруг уронил голову, упал в кресло, сгорбившись, поникнув. — Я, Ланселот… я побежал первым, сын мой. Позор, не правда ль? Кому-то я должен был наконец сказать об этом, а ты — вылитый отец… Позор на мою голову!

— Нет… Ведь ты говоришь, Дракон ужасен?

— Ужасен. Ни один человек, матерью рожденный, вида его вынести не может.

— Но чем он ужасен? Как?

— Он и есть ужас, все собой заполняющий, от небес до преисподней. Облака содрогаются, над ним пробегая.

— Велик ли он?

— Да ведь это…

— Одна голова у него? Много? Руки у него либо шкворни? А телом каков — будто облако туманное или как гранит? Какой он?

— Не то важно, Ланселот!

— Нет, важно! Сколько ног у него? — Ланселот показывать стал на пальцах: — Две? Четыре? Шесть?

Король обессиленно бросил взгляд на свое ложе.

— Подкинь поленьев в огонь и дай мне отдохнуть! Ступай, Ланселот! Не понимаешь? Это по младости своей ты не понимаешь пока, что я тебе доверил. Дракон… он ужасен, как сам сатана. Он повергает в ад. А у всякого человека, матерью рожденного, только одна душа и одна-единственная жизнь.

— Понимаю я, — размышлял Ланселот. — Нет… все-таки не понимаю. Жизнь-то и вправду одна, а что смерть принесет, так ли будет, как попы твердят… это ведь дело темное. Ежели неправда, так что за важность, дьявол ли Дракон этот или просто непривычного вида скотина? Если же правы попы, тогда тот, кто после смерти людей судит, может небось читать у них в сердце. Ведь так? А коли так, значит, все в порядке.

— Ступай спать, дай отдохнуть и мне! Но помни, сын Годревура, когда ты станешь мужчиною и будешь в совершенстве владеть оружием, я пошлю, тебя на Дракона, от которого бежали мы с отцом твоим, чью краину множество славных моих рыцарей даже сыскать не могли и который сейчас, в этот самый миг, быть может, убивает лучшего воина моего Галахада, рыцаря без страха и упрека. Слаб оказался я перед Драконом, но настолько-то достало мне силы, чтобы поведать об этом тебе, кого люблю вместо сына. Готовься же, чтоб, когда придет время, отомстить за отца своего и за меня! Для того собирал я у себя возле Круглого стола наилучших рыцарей британской и франкской земель; то же подумал и о тебе, Ланселот, когда увидел, каким ты возрастаешь! Еще несколько лет, и отправишься ты в путь — вдруг да победишь, и я смогу наконец позабыть позор свой! Приказывать такое я никому не приказывал, но стало это законом Круглого стола: если ты рыцарь — отыщи и убей Дракона!

Ланселот смотрел в исказившееся лицо Артура и думал о том, что из-за обиды своей и позора, может, вовсе позабыл король, что рыцарям не Дракона искать и убить должно, а пробудить Мерлина.

— Значит, ты сказал, что отец мой видел твою спину?

— Ланселот! — вскричал Артур, словно его ожгли огнем, но тут же сдержал себя. — Так было. Твой отец очень храбрый был человек, но слуге не пристало показать себя храбрее того, кому он служит.

— Господин и слуга… да, мне повезло, что вырос я, окруженный твоей любовью. Какие же разные это вещи — когда мы служим кому-то или — чему-то! Сдается мне — ведь я понял из поучений твоих и рассказов, кто был Мерлин, и полюбил его, — сдается мне, что попробовать воскресить его… дело как раз по мне! Так оно и с тобою было, ты же сам когда-то рассказывал… был ты молодой король, великий, никем не тревожимый властитель, а все-таки пришла ночь, когда ни сознание могущества, ни аромат лугов, ни блаженные поцелуи девичьи не удержали тебя и отправился ты за Мерлином. Без сопровождения. Потому что шел на ратный подвиг не король, это ты сказал, вспомни, я был еще малое дитя, но помню слова твои… ты сказал: «Не король вышел тогда в путь, слышишь ли, милый сердцу моему,