Избранное - Николай Иванович Наумов

— Плутоватее, а не умнее, — поправил его Харитон Игнатьевич, — ныне всякий только и норовит, как бы круглее обвести самого первого друга и приятеля, да запутать бы его, да кусок бы у него из горла урвать! Нонешнего человека ты, как зверя лютого, стерегись. А прежде всё было проще, любовней… Дружба меж людьми была, друг за друга душу клали; ну, это люди были стоящие звания!　

— Правда ли это, Харитон Игнатьевич, не преувеличиваешь ли ты? — улыбаясь спросил Пётр Никитич.　

— С чего мне врать… Сущую правду говорю тебе, а ноне… — и Харитон Игнатьевич, не докончив, махнул рукой и, грустно склонив голову на правую ладонь, задумался.　

С минуту в комнате царила невозмутимая тишина, прерываемая время от времени треском сальных оплывающих свеч да доносившимся из кухни плачем и вознёй детей, которых Дарья Артамоновна укладывала спать.　

— Стало быть, уж ты совсем покончил дело-то с озером? — томным, как будто болезненным голосом спросил Харитон Игнатьевич, по-видимому, вовсе не интересуясь этим делом, а только желая поддержать прерванный разговор.　

— Окончил.　

— Как же ты это обломал-то его?　

— Читай и увидишь, — ответил Пётр Никитич, вынув из портфеля, не менее ветхого, как и бывший на нём нанковый сюртук, общественный приговор.　

Харитон Игнатьевич внимательно, но тоже, по-видимому, безучастно осмотрел приложенные к приговору печати волостных начальников, номер, каким был помечен приговор, прочитал про себя и самый приговор, и рапорт, при котором он представлялся в казённую палату, и молча подал его Петру Никитичу.　

— Чего ж теперь далее-то будет? — спросил он.　

— Завтра сдам его в палату, и если кто хочет взять озеро, то нужно только подать в палату прошение, и ему беспрекословно отдадут его в пользование, — ответил Пётр Никитич.　

— Ну, давай Бог… Шибко я рад за тебя… всё ж хоть кусок ты будешь иметь по гроб жизни. Не докуда тебе мыкаться без приюта на свете, пора и своим домком пожить, по-людски, отдохнуть от нужды да горести, — произнёс Харитон Игнатьевич, снимая пальцами нагар со свеч.　

— А за себя-то что ж ты не радуешься: ведь, кажется, озеро-то общий наш кусок, а? Что ж ты себя-то выделяешь? — спросил Пётр Никитич, прищурившись и пристально глядя на него.　

— Не-е-ет… меня уволь, — расслабленным голосом ответил он. — Я передумал и касательства не хочу к озеру иметь.　

— А-а… неужели? — каким-то неопределённым тоном спросил Пётр Никитич.　

— Лета, друг, ушли, — тем же голосом ответил Харитон Игнатьевич. — Где уж мне этакими делами орудовать… Да и то опять скажу тебе: у меня, слава тебе Господи, есть хлеб, не голодую; за что я буду у тебя половину дохода отнимать, в два-то горла хватать? Владей уж ты им один… поправляйся!　

— Спасибо тебе, Харитон Игнатьевич, что ты облегчил мою совесть! — громким, радостным голосом прервал его Пётр Никитич, вскочив с сундука. — А я, признаться, ехал к тебе… и не знал, как приступить… как сказать тебе…　

— Про что это? — спросил он, не глядя на него, хотя по движению головы было заметно, что его как будто что-то кольнуло.　

— Совесть мучила меня, — продолжал Пётр Никитич, быстро ходя по комнате, — ну, думал, выгонит меня Харитон Игнатьевич и наругается досыта. И стоило бы, стоило, не похвалю себя.　

— За что мне тебя бранить? Живём любовно, пакостей друг другу не делали, одолжались ещё.　

— Я ведь порешил с озером-то, продал его Калмыкову, знаешь ли ты это? — спросил Пётр Никитич, остановившись против него.　

— Ка-а-ак? — протянул Харитон Игнатьевич, меняясь в лице.　

— Ныне приехал он в волость к нам, — продолжал Пётр Никитич, будто не замечая перемены в лице и голосе своего собеседника, — затем, чтобы скупать, по обыкновению, у крестьян рыбу и посуду, зазвал меня к себе… подпоил меня, братец, бутылки две мадеры мы высидели с ним в вечер-то, разговорились о том да о сём… Чёрт меня и дёрни разболтать ему про озеро-то… А парень ведь он, сам знаешь, разбитной, на все руки, и пристал ко мне: отдай да отдай ему озеро… а то, говорит, открою мужикам весь твой умысел… На пятнадцати тысячах и сладились.　

— Сла-а-адились? — повторил глухим голосом Харитон Игнатьевич.　

— Задаток уж взял! На другой день я только опомнился… а-а-ах да о-о-ох… да уж чего… сделано — не воротишь! Просто не знал, как к тебе глаза показать… И так ты теперь облегчил мне душу своим отказом от озера, что не знаю, какое и спасибо тебе говорить… Ехал-то я к тебе…　

— Напрасно ехал-то, заодно бы уж и воротил мимо… — весь бледный, дрожащим голосом прервал его Харитон Игнатьевич.　

— Всё же сказать нужно было тебе.　

— Какими же мне теперича глазами глядеть на тебя, скажи ты мне, а-а? — сжимая кулаки, спросил он.　

— Ругай, ругай, как знаешь, кругом виноват пред тобой!　

— Ругай! Да разве слово-то прильнёт к тебе?　

— Ну, плюнь мне в глаза, всё же мне легче будет глядеть на тебя.　

— Оботрёшься… да такой же станешь, — дрожащим голосом сквозь зубы процедил Харитон Игнатьевич. — Вишь, какая совесть-то у тебя, а-а? — захлёбываясь, заговорил он, не скрывая более своего волнения. — Меня-я, человека, что тебя нищего призревал, поил… кормил… ты сменял на первого попавшегося тебе на глаза, а-а-а?　

— Спьяна поддел он меня, Харитон Игнатьевич, каюсь, спьяна! — жалобным голосом и с сокрушённым видом оправдывался Пётр Никитич.　

— Что ты теперича сделал со мной, а? Ведь я, в надежде на озеро-то, подряда лишился, что тыщи бы дал мне… — вскочив в свою очередь с сундука, говорил он. — Ведь я залоги, что внёс, обратно взял… подлая душа твоя… знаешь ли ты это?　

— Неужели! А-ах, боже мой, боже мой! — по-видимому с ужасом произнёс Пётр Никитич. — Прости ты меня, Бога ради. Вот что я наделал с тобой за твою-то хлеб-соль… А всё вино… всё это оно, проклятое!　

— Ну, что я теперь делать буду?! — всхлопнув руками, произнёс Харитон Игнатьевич. — И ты, подлый, ещё в дом ко мне глаза казать приехал… — со слезами в голосе уже говорил он, — и тут ещё, уж зазнамо обокравши меня…