Избранное - Николай Иванович Наумов

— Отплачу, Бог даст!　

— Отплатишь! Знаю теперь твою-то расплату! Ну, помни же, Пётр Никитич, — продолжал он, с азартом стуча кулаком　по столу, — буду и я тебе друг… помни ты это… Я тебе это озеро поперёк горла поставлю… уж коли не мне… так и никому оно не достанется! Помни!　

— Но ведь тебе же не нужно озера, ты сам сказал!　

— Когда я говорил тебе это? Разве уж не решено было меж нами, что озеро будет обчее наше, а?　

— Сейчас говорил ты мне! Припомни свои слова, не волнуйся! Минуты не прошло ещё, как ты сказал мне, что и лета тебе не дозволяют этим делом орудовать… и что тебе не хочется меня обижать — брать половину дохода себе!.. чтоб я владел озером один, а тебя уволил… что ты и касаться к нему не хочешь!　

— А… а… если… я, может быть… того, пытал твою душу, говоря эти слова, — заикаясь ответил он.　

— Милый друг, ты и не сердись на меня, — переменяя тон на суровые ноты, заговорил Пётр Никитич, — я когда продавал озеро Калмыкову, то так и думал, что ты согласился взять озеро за себя ради шутки, просто только испытывая меня. Вишь ведь ты какое чадо: у тебя на дню семь пятниц, ты сейчас скажешь слово, да тут же и отопрёшься. Мог ли я надеяться, посуди, что, когда уж всё дело будет обделано, ты снова не откажешься от озера? Оно так и вышло! Вот почему, когда подвернулся подходящий покупатель, я и согрешил пред тобой — продал его… прости!　

— Разорил ты меня… разорил… Помни ты это! — опустившись в изнеможении на сундук, хриплым голосом ответил Харитон Игнатьевич.　

— Чем я тебя разорил? Разве деньги ты дал мне, а?! Ты и векселя не хотел давать, вспомни-ко хорошенько!　

— Я б те наличными выдал.　

— Так бы и говорил тогда, когда я предлагал тебе озеро, а ты тогда только без пути ломался надо мной. Шутки шутил да ругал меня… а?　

— Ладно, коли ты со мной так поступил, так и я тебе друг буду, услужу… не увидит твой Калмыков озера! — снова вскочив с сундука, крикнул Харитон Игнатьевич.　

— Почему не увидит? Ведь ты читал приговор… Теперь уж всё кончено, теперь уж озеро в моих руках.　

— Завтра же в волость поеду… и все твои умыслы мужикам раскрою, — горячился Харитон Игнатьевич, то садясь на сундук, то снова вскакивая с него и поминутно поправляя поясок на рубахе, который, казалось, стеснял его.　

— О-о-о! Поезжай, голубчик, и говори, что хочешь… Тебя ведь знают там! Спроси-ко прежде, кто ещё твоим словам веру даст, а?　

— Мы и повыше пойдём… уши-то и у начальства есть.　

— Иди! Я не больно боюсь, не из трусливых! Только кто про кого более поведает начальству, посмотрим! А я тебе вот что скажу, Харитон Игнатьевич, — отрывисто и бледнея продолжал Пётр Никитич, — ты со мной так не разговаривай, я не люблю… Ты, брат, помни, что коли дело на ссору пойдёт, то мне стоит только сказать кой-кому два-три словца, и ты затанцуешь на аркане. Слышал?　

— Ты… ты… ты… что ж это взъелся-то на меня? Разве… я… я… обидел тебя чем? — заикаясь и бледнея, произнёс Харитон Игнатьевич. — Я… я… кажись, любовно с тобой…　

— Если любовно жить хочешь со мной, так и делай любовно, а обидных намёков да шуток не выкидывай! Я ведь уж не ребёнок… школ-то много прошёл, а ты ещё не учён, помни это! Если ты мне когда-то кусок хлеба бросал, как собаке, так уж я тебе втрое за него заплатил, и мы квиты… Слышал?　

— Я… я… я… вот те Христос! Да ты выпей мадерцы-то, полно… полно тебе. С чего ты взъелся? Да я… первый друг… Неуж ты не знаешь меня?　

— Знаю!　

— Слава тебе господи, какие дела-то обоюдно вершили с тобой, вспомни! Нам ли ссориться, да выпей ты, ну… ну… Экой какой ведь ты кипяток: я с тобой в шутку, а ты всё в щеть да в щеть.　

— Пиши сейчас вексель на пятнадцать тысяч!　

— Писать? А Калмыков-то как же?　

— Пиши, если говорят тебе! Если ты со мной шутил, так и я с тобой пошутил! — сердито ответил Пётр Никитич, подавая ему заранее приготовленный им вексельный лист.　

— Хе-хе-хе-е! Так вот оно что, ты пошутил! А я-то было испугался. Ах ты боже мой, даже ровно душу-то захолонуло! Ну… ну давай напишем! А не то, может, завтра бы утречком написали, а? Теперь бы поговорили на мировой-то, а? Да выпей ты. Ну, поцелуемся не то.　

— Для чего же целоваться-то?　

— Ну… ну, уважь, я вот хочу закрепиться с тобой!　

— Умойся поди прежде, а то посмотри на лицо-то, точно его кто в масле поджаривал, — насмешливо ответил Пётр Никитич.　

— Вот уж ты и грубишь! Позволь тебе только на ноготь наступить, так уж ты всю ступню отдавишь, сейчас зазнаешься! — обидчиво отозвался Харитон Игнатьевич, отирая лицо полотенцем. — На себя-то бы прежде оглянулся, хорош ли! Дай-ко вот тебе капитал-то, хе-хе-е… нос задерёшь превыше Ивана Великого.　

— Оба хороши будем, нечего сказать! Пиши же вексель, — настойчиво повторил Пётр Никитич.　

— Что так приспело тебе? Не убежит! Я вот ещё подумаю, писать ли, кабы ещё какого обману не вышло.　

— Харитон Игнатьевич, я не шутя говорю тебе: брось ломаться! Слышишь? — крикнул, выходя из себя и поднимаясь с сундука, Пётр Никитич. — Не доводи меня до греха.　

— Оо-о! Ну, а что ты сделаешь мне, что ты стращаешь-то меня?　

— Даёшь вексель или нет?　

— Хе-хе… а ты вот испей мадерцы-то, побалуй меня, старика. Ведь я тебе в отцы гожусь по летам-то, — ты бы это вспомнил, Пётр Никитич. Мне уж, коли чего я не по ндраву сделаю, и простить бы можно. Ну, ну, уж коли ты неотвязный такой — изволь, напишу. Где у нас чернильница-то? Перо-то ещё есть ли? — говорил он, вставая и намереваясь выйти из комнаты.　

— Сиди, не хлопочи, у меня всё есть, — ответил Пётр Никитич, вынимая из портфеля глухую дорожную чернильницу и гусиное