Избранное - Николай Иванович Наумов

все заговорили разом. Как всегда бывает в многолюдной толпе, голоса слились в общий нестройный хор, в котором и чуткое ухо, при всём напряжении, уловило бы только отдельные, ничего не объясняющие слова.　

— Я и говорю, что нам не надо плошать, обчественники. Не попусти нас, Господь, нищими остаться! — говорил с тоскою в голосе Мирон Кузьмич небольшой кучке крестьян, преимущественно стариков, сгруппировавшихся у решётки. — Ведь это что ж, — рассуждал он, разводя руками, — коли мы озера решимся, так заживо в гроб ложись! Вот мы и думали думу, — я да Пётр Никитич, пошли ему Бог здоровья за то, что радеет об нас. Оно бы и лучше не надо, чего мы надумали, да ты того, Пётр Никитич… я-то, признаться… ты бы сам обсказал, — обратился он к нему, замявшись.　

— Ти-и-ше! Помолчите, братцы, прислушайтесь! — закричали в передних рядах, обращаясь к толпе, где взволнованные страсти вызывали горячий говор. У всех были раскрасневшиеся и потные от духоты лица, все говорили, и трудно сказать, слушал ли кто-нибудь, что говорил ему другой. — Тише… ти-и-ше! — понеслось и в толпе. — Молчите ужо! Слушайте! Э-э-эх, вороньё! Да помолчите, не каркайте! Чтоб вас! — раздались уже более энергические восклицания, сопровождаемые бранью.　

— Отстоять озеро, общественники, дело не трудное, — начал Пётр Никитич. — Обсудите только всё основательнее. Нам нужно теперь сделать так, чтоб озеро по-прежнему осталось за вами.　

— Любо бы это, дай бы Господь! — послышались в ответ ему восклицания.　

— И мы отстоим его.　

— Похвались-ко, как ты отстоишь-то его? — спросил Бахлыков.　

— Дело не мудрое! Палата не знает, что в волости есть озеро, а то бы давно отобрала его у нас и зачислила в оброчную статью. Поняли?　

— Зевка бы не дала, как не понять, поняли!　

— Вы составите общественный приговор, что озеро лежит среди болот и лесов, вдали от жилых мест, что оно совершенно безрыбное, так сказать, бросовое, поняли?　

— Это как же так! Мы всей волостью от озера кормимся, а ты из него единым словом всю рыбу выловил?　

— Слушайте далее, не прерывайте!　

— Ну, ну, послушаем, будь оно по-твоему, без рыбы!　

— Мы скажем в общественном приговоре, — продолжал он, — что обращать озеро в оброчную статью, ввиду его непригодности, палате не предстоит надобности, так как едва ли найдутся желающие взять его в аренду. Поняли?　

— Как не понять, хошь и мудрено что-то.　

— Мудрёного ничего нет, вы только подумайте хорошенько. Приговор мы представим в палату, и палата, убедившись из него, что озеро бездоходное, махнёт на него рукой, забудет об нём, поняли?　

— Оно и то… как будто дело-то подходящее…　

— Сдаётся, будто хорошее слово-то! — заговорили в толпе.　

— А ежели палата спохватится пощупать, надумает: правду ли написали, что в озере рыбы нет? — спросили из толпы.　

— Что ж, вы думаете, она чиновников пошлёт неводить на нём, а? — спросил Пётр Никитич.　

— A-a-axxa-xa! — разразилась толпа. — Ну, это точно: наневодят! Ах, как ты любо утрафил словцом-то: наневодя-я-ят! Иной и сам заместо рыбы в невод угодит.　

— Неладно чего-то надумал ты, Пётр Никитич, — угрюмо отозвался старик Бахлыков среди хохота и сыпавшихся в толпе острот, вызванных последним замечанием. — Как бы греха какого не вышло, смотри! Ты даве сказал, что написать, что у нас нет озера, — боязно, неровен час, откроется фальшь — под суд отдадут! А этак-то написать, как ты говоришь, ещё опаснее; на мой ум, тут уж въяве обман.　

— Обман, не скрываю! — сказал Пётр Никитич.　

— То и говорю! А ты подумал ли: ведь про наше-то озеро молва-то далеко идёт. Все знают, что мы им живём, а ты напишешь, что рыбы в нём нет; ладно ли это будет?　

— И напишем, а если усомнятся, пошлют удостовериться, так разве у вас язык-то не поворотится, ради своей пользы, сказать, что прежде, мол, оно было рыбное, а ныне хоть и невода не мечи, оскудело! Ведь не полезет же чиновник-то неводить, правду вы говорите или нет?　

— Где уж полезет, это точно! — согласился с ним Бахлыков, с раздумьем почесав затылок. — А если бы без обману обойтись, по-душевному бы, напрямки бы сказать, что нет у нас ни хлебопахотной земли, ни сенокосов, и никаких промыслов, окромя лесного, что мы этим озерком только и кормимся, и подушную в нём добываем, и бездоимки вносим, а коли это озеро отнимут, так и подать нам негде будет добывать, да и кормиться-то Христовым именем придётся… Так пущай начальство-то снизойдёт к нашей слезнице и подарит нам озерко-то.　

— Не имеет оно права сделать этого! — резко ответил ему Пётр Никитич.　

— Почто?　

— Озеро казённое, а начальство не имеет права дарить казённые угодья кому захочет, по своему произволу!　

— По бедности-то нашей?　

— Мало ли бедных-то на свете, не вы одни, так всем и раздаривай казённое добро?　

— И то точка.　

— Как ни повернись, всё о что-нибудь запнёшься; ну и статья-я! — со вздохом произнёс низенький старичок с живыми искрившимися глазами, придававшими лицу его добродушный вид. — А ежели теперича мы, по твоему слову, отопрёмся от озера, скажем, что нам его не надо, а палата проведает про него, да и запишет его в оброк. Как же мы тогда будем, подумай-ко!　

— Не беда, если б его и в оброк зачислили! Оно всё-таки не минует ваших рук.　

— Не минует? — пронеслось в толпе.　

— Ни под каким видом. Если озеро и обратят в оброчную статью, то прежде торгов предпишут нам произвести публикацию по волости для вызова желающих взять его в аренду и явиться на торги. По закону-то и самые торги произведутся в нашем волостном правлении; следовательно, помимо вас, никто не возьмёт его в аренду.　

— Это ты верно знаешь, что всё так будет?　

— Закон так гласит, а кто же осмелится обходить его?　

— А-а! Ну — это особь статья!　

— Я одно скажу вам, общественники, — продолжал Пётр Никитич, возвышая голос, — решайте как знаете, я человек посторонний, и если даю вам совет, как лучше поступить, так единственно желая добра вам, потому что я уж больше вас знаю и законы, и порядки.　

— Известное дело! Ты всякий закон жуёшь, дай тебе Господь