Житейная история. Колымеевы - Андрей Александрович Антипин

И даже лихие мальчишки

Друг друга не держат в плену.

Живите себе беспечально,

Взирайте, как жизнь хороша.

Но, как соловецкая чайка,

По-прежнему плачет душа.

«По-прежнему плачет душа…» Боль, связанная с потерей родителя, которого сын видел разве что глазами младенца, как видели своих отцов тысячи других сыновей, не отпускала. Плач был горек и безутешен. Однажды он прорвался впечатляющей перекличкой с Юрием Кузнецовым, чей отец – подполковник Поликарп Ефимович Кузнецов – погиб в 1944-м на Сапун-горе, освобождая Севастополь.

Десятки лет прошёл я вспять.

И вот увидел я опять

И дом со сломанным крыльцом,

И мать с заплаканным лицом.

Но не зашёл я в отчий дом,

Я лишь сказал:

– Вернусь потом.

Я обязательно вернусь,

Забудем боль, оставим грусть.

Я дни и ночи без конца

Ищу погибшего отца

На Колыме, и в Соловках,

И на земле, и в облаках.

Но Млечный Путь,

но Чуйский тракт

Не говорят, где отчий прах.

– Отец, отец! – кричу ему,

Но Вега прячется во тьму,

Но исчезает без следа

Во мгле Полярная звезда.

И вдруг из вечной мерзлоты

Чуть слышный шёпот:

– Это ты?..

Вероятно, это вообще плач мальчиков, что родились на стыке тридцатых-сороковых – в годы посадок, в чернолетье войны. «Отец, отец!» – зовут они. Герой Юрия Кузнецова исторгает крик: «Ты не принёс нам счастья!» У Решетова отец, предвидя такого рода претензии, отвечает сыну по-мужски скупо и сурово:

Зачем твой крик, зачем твой стон? —

Ты не для слабости рождён.

Прошло полвека, не полдня,

Пора отвыкнуть от меня.

…Пожалуй, единственным бесспорным достижением горбачёвских перемен стала свобода, открывшая дорогу к Правде. Сонмы «правдолюбцев» ринулись в этом направлении, действуя не всегда во имя истины, но отмщая все свои явные или мнимые обиды, причинённые им красным режимом. Но вот в чём парадокс Решетова, его корневое отличие от малых сих: он не злопамятен. Отверзлась бездна, замаячила перспектива – Решетов, подобно множеству коллег по цеху, вполне мог бы спекулировать фактами своей биографии. И, несомненно, сделал бы себе репутацию, стал бы членом какого-нибудь международного сообщества и гастролировал бы по миру в качестве «жертвы», плачась в жилетку Сороса и прочих инвалютных воротил. Однако Алексей Леонидович ни на что такое не подписывался и, слава богу, не пополнил ряды энергичных борцов с «совком», ещё вчера певших ему осанну, а нынче сменивших патетический тон на высер. А ему ли было не точить зуб – сыну врагов народа, чудом выжившему в замордованной стране, большому русскому поэту, напечатавшему в столице две скромные книжечки и прозябавшему в унизительной бедности до самой смерти? Но оказалось, что он всех и всё простил с подлинно евангельским воспарением духа:

Пропади она пропадом, жизнь

Вот такая, какая досталась.

Лучше сразу в могилу ложись,

Чтоб твоя колыбель не качалась.

О, не верьте мне, люди, я лгу.

Я устал от земного вращенья,

Но и самому злому врагу

Я желаю любви и прощенья.

При этом не надо думать, что Решетов не был склонен к вынесению суровых вердиктов. «Мы к бедам привыкли. Нам счастье не впрок…» – это тоже он, автор многих молитвенно кротких строк. К такому безрадостному заключению пришёл тогда не один Алексей Леонидович. Съязвил схожим образом и Нагибин. Разница была лишь в том, что в словах поэта чувствовалась тоска, а Юрий Маркович был традиционно желчен и жесток: «Русский человек врёт, если говорит о своём стремлении к счастью. Мы не умеем быть счастливыми, мы не знаем, что с этим делать». Да и мало ли объявится тех, кто не преминёт ткнуть в лицо Родины остриями своих интеллигентских зонтиков? В октябре 1993-го любители изящной словесности будут приветствовать танковые залпы по зданию Верховного Совета. И это взаимосвязанные вещи…

Не то Решетов. Его претензии, и претензии серьёзные, кровные, – к властям, не к Отчизне. Поэт не путал этих понятий. Поэтому историческая правда, вызволяемая им из пекловых глубин, никогда у него не потрафляла злобе дня, не плясала под чужую дудочку, не старалась понравиться, а всегда оставалась собой, в какие бы грубые рубища не рядилась. И уж, конечно, она бы не позвала к расправе, сколь бы мерзкой ни была действительность:

Мы ещё не сломались,

Не волнуйся, будь спок.

Приносил меня аист,

Увозил «воронок».

В бесконечных кошмарах

Срок считая, как стаж,

Мы лежали на нарах

Возле грязных параш.

Мы потом выходили

На свободу, но там

Мало что находили

Незнакомого нам.

Предельная лаконичность. Но и скорбь, ведь это не игра слов, не самодовольный бубнёж господина Быкова, а констатация фактов, противу которых не попрёшь. Не оттого ли Решетову веришь больше, чем иному ботану с кафедры отечественной истории? Потому что с принципом историзма всё нам давно понятно, а вот человек такой совестливости и такого требовательного отношения к слову, каким был Решетов, ни при какой погоде не мог покривить душой. Трагедия тридцать седьмого, как под действием гидравлического пресса, сжата в двенадцать гнетущих строк, которые не вырвать, не вымарать из русской поэзии. Кстати, эти поздние стихи из черновых тетрадей свидетельствуют ещё и о том, что дар поэта со временем не умалялся, но кристаллизовался, выстуживаясь до какой-то последней исповедальности. Той, которая уже не перед нами исповедальность, но перед вечностью и Богом.

…Он умер в сентябре 2002-го, едва приступив к работе над собранием сочинений. Синий трёхтомник вышел в Екатеринбурге два года спустя. Полистайте его – и вас безмерно удивит великая доброта того, кто, невзирая ни на что, никогда не роптал «на суровую судьбу», «не искал, где живётся получше» и вообще ничем не попрекнул свой Русский остров. Наоборот, воспел его любящим сердцем сына да ещё о нём же, принёсшем столько горя, сказал как о венце милости:

Собрать бы последние силы,

Склониться над белым листом

И так написать о России,

Как пишут о самом святом.

Она тебе зла не попомнит.

Попросишь прощенья – простит,

Настанет твой час – похоронит.

Приидет пора –