Житейная история. Колымеевы - Андрей Александрович Антипин

«чудиками», было поздним, уже не шукшинским, без учёта исторических обстоятельств. И в этом тоже было своё несоответствие, которого я тогда не принимал во внимание, ошибочно сгребая и реальных, и книжных «чудиков» под одну гребёнку.

…Потребовалось время, чтобы я понял и пожалел всех этих незадачливых мужичков, вечных заботников о своих душах, в которых странно и между тем согласно все века уживались и до сих пор уживаются такие, на первый взгляд, несовместные крайности, что каждая из этих крайностей сама по себе вполне могла бы стать основополагающим признаком какого-нибудь своего собственного народа. И вряд ли бы между этими народами когда-либо наступал мир…

Но так уж угораздило русского человека, что именно он стал центром совмещения этих взаимно противоборствующих начал, иные из которых Шукшин раскрыл с удивительной силой и правдой и с той степенью вдохновенного мастерства, что всё это вкупе определило если не главенство этого художника в современной ему культуре, то уж единственность и незабвенность этой личности по крайней мере. Между тем наиболее неприглядные черты нашего национального характера Шукшин милосердно утаил, но не затем, чтобы обелить, а дабы утвердить главное, то, без чего мы, надо полагать, не рассуждали бы о том или ином шукшинском типаже как о явлении исконно русском.

И вот когда пришло это понимание, когда всё это наконец притерпелось в моей душе, проза Шукшина вернулась ко мне, и герои шукшинских новелл, сложные и разные, стали близки и дороги, как люди по ту сторону семейного стола.

И уж я не делил для себя шукшинских персонажей на «чудиков» и прочих, ибо всё это стал для меня один народ, один род, один, говоря старинным языком, корень.

Шукшин, можно сказать, научил любить и ценить народ, научил чувствовать, научил смотреть на него глазами любви и сострадания, и восхищения.

От этого не стало проще, от этого, может быть, отношение моё к русскому человеку стало ещё сложнее, а всякое проявление этой сложности отныне воспринималось ещё болезненней и сердечней. Но в то же время оно, это отношение, стало полноценнее, весомее, как если бы до сего момента оно лишь витало в воздухе, а вот теперь его словно бы вылепили руками. А самое главное, возникло ощущение кровного и духовного срастания со своим народом, с его судьбой, с его прошлым и настоящим и вообще со всем тем, что определено нам, русским, на этой земле.

23, 29 сентября, посёлок Казарки Иркутской области /

2 октября 2023 г., город Бийск

Русский остров Алексея Решетова

К 85-летию со дня рождения

«Сидели у Решетова, пили. Я, Лёша, Витя Болотов. Вдруг Решетов сел на пол, схватился за голову и начал причитать: „Жид я, Вечный жид!“ Мы с Витей стали его утешать: побольше бы жидов, которые пишут такие русские стихи…»

– А что мы могли сказать? – откровенничал пермский гость, с которым судьба свела меня лет десять назад в Иркутске. – Мать Решетова, чистокровная еврейка, ещё была жива, ходила по квартире с таким вот шнобелем…

В этой примитивной антисемитской байке правдой было только то, что поэтов, пишущих такие русские стихи, как у Алексея Решетова, действительно ещё поискать в государстве Российском.

* * *

Меня всегда умиляла способность наших патриотов разглядеть в русском человеке осьмушку чужой крови и на этом основании отказать ему в русскости. В то время как доминанта самой русской крови, судя по всему, отнюдь не является для них основополагающим признаком. Чудны дела твои, Господи!

…А между тем слухи об инородстве Решетова возникли не на пустом месте. Предками его по материнскому крылу были Георгий Нижарадзе, предводитель дворянства в Кутаиси, и Нина Церетели, грузинская княгиня, владелица марганцевых рудников. При том, что по мужской линии Решетовы – Московской губернии, Богородского уезда, Шиловской волости, деревни Стуловой крестьяне православного вероисповедания. Вообще, нашего героя круто замесили. Кроме русских и грузинских текли-бурлили в его венах и польские крови. По свидетельству Тамары Павловны Катаевой, вдовы поэта, «из-за этой смеси кровей, отразившихся на внешности Алексея, его как-то побили, приняв за еврея». Случилось это в 1980-е, Решетовы жили тогда в Перми. И кто знает, не был ли мой давний собеседник среди вольных или невольных затравщиков, сиречь сплетников, распространявших о своём товарище подобные небылицы.

Разговоры о национальной принадлежности поэта рождают вот ещё какие мысли, на этот раз отвлечённые. Мать Решетова, Нина Вадимовна Павчинская, родилась на острове с символичным названием Русский. Так, во всяком случае, она свидетельствовала незадолго до смерти в интервью Ирине Христолюбовой. Причём «Русский», будучи сдвинутым в начало словосочетания, прозвучало из её уст как прилагательное, а не имя собственное. Вот бы и позубоскалить разным острякам! Но, думаю, Алексей Леонидович ответил бы так же, как и его матушка. Потому что русскому поэту хорошо родиться на острове, носящем имя Русский. Потому что это «очень его», Решетова, Родина – Русский остров.

О, белый лист, поэту ты претишь,

Так белый флаг немыслим для солдата.

Так белой ночи давящая тишь

В рыданиях девичьих виновата.

Но полон чуда, веры, торжества

Тот миг, когда естественно и просто

Приходят вдохновенные слова

На лист, необитаемый, как остров…

Впрочем, самого Алексея мать родила в Хабаровске 3 апреля 1937-го. В октябре на семью свалилась страшная беда: главу семейства, талантливого журналиста «Тихоокеанской звезды», ещё недавно отметившегося очерком о Блюхере, окрестили со страниц «Правды» «дальневосточным Радеком»[6] и этим, собственно, подвели черту под его жизнью. После ареста о нём не было никаких вестей, а неизвестность, как водится, питала надежду. И лишь получив копию судебного приговора, Нина Вадимовна узнает, что муж её, Решетов Леонид Сергеевич 1910 года рождения, решением выездной коллегии Верховного суда СССР от 13 апреля 1938-го был приговорён к высшей мере за участие в антисоветской правотроцкистской организации и в тот же день расстрелян.

Но эта поздняя правда настигнет семью лишь в 1990-м, полвека спустя.

А тогда, в конце тридцатых, на долю маленького Алёши и его старшего брата Бетала выпадет ещё не одно испытание. И главным из них станет разлука с матерью: её осудят как члена семьи изменника Родины и в числе многих других женщин законопатят аж в Казахстан. С мальчиками останется бабушка Ольга Александровна Павчинская. С ней-то они и хлебнут военной мурцовочки. Воспоминаниям об этом времени будет посвящена грустная решетовская повесть «Зёрнышки спелых яблок». Она же, бабушка, в