Житейная история. Колымеевы - Андрей Александрович Антипин

Красный трактор с трубой

Ни снега, ни прозы ещё нет, но уже качает ветки рябины. Убывающий месяц стоит на западе и в одиннадцать часов утра, а на востоке в то же время – оплывшее белое солнце. Смотрят друг на друга, как собаки с противоположных концов деревни…

А вообще – что я пишу, о чём переживаю! Вот уже двенадцать натовских кораблей у берегов России. После нынешних событий в Абхазии и Северной Осетии всё-то нам грозят из-за океана, стучат пальчиком… Неужели ракеты победят разум?

Сегодня премьер Путин хорошо говорил в Сочи (на встрече с американскими представителями), что «нам не страшно» и что «это не российские корабли у берегов Америки». Резко высказался Виталий Чуркин (в Америке, у змеи в пасти) – о бомбардировках Ирака: «Нашли оружие массового поражения? Или ещё ищите?!»

Если начнётся Третья мировая, земной шар превратится в чёрную точку, которую человечество поставит в конце своего пути. Вернее, всё-таки не человечество, а кучка пучеглазых гегемонов.

…К вечеру подул хиуз, сгибая бурьян за окном. Заклацали стёкла в деревянных рамах. Но всё же оттеплило – до минус 36. Двое на пустыре у дома пилят дрова, а кто-то идёт с бидоном к реке, и стрекочет с дымком над трубой красный колёсный трактор, лобовое стекло алмазно сияет в гаснущих лучах заката. И жутко представить, что вот сейчас зашипит радиоприёмник, откашляется, отплюётся. А следом заговорит взбудораженный мужской голос…

По прогнозам, снова ожидаются морозы под 50. А что-то будет на Крещенье?

Читатель

Окончил в войну четыре класса, «гонял почту» – возил конно в районное село, полста вёрст пути. В мороз – коня не видно! Потом батрачил в колхозе, в совхозе – на гужевых, затем на тракторных работах. Пахал, таскал сеялку. Летом ставил, а зимой тягал сено с речки Королёвой и трелевал горельник на дрова. Либо иная запарка. На пенсию ушёл ещё при Советах. В нулевые схоронил старуху. Дети – кто где: кто в городе, кто – своей семьёй в посёлке. Живёт один, в избе с четырьмя красными звёздочками со стороны улицы. Раз в месяц гулеванит, обмывает пенсию, называя её «стипендия». Стали барахлить ноги – взял в руки лыжную палку. Ходит с ней по деревне. А чаще сидит на лавочке за воротами, в тени черёмухи, свившей над забором душистый улей. Смотрит, кто куда идёт, кто сено везёт и какое судно плывёт по Лене…

Год-два как побросал пить-курить. И мало-мало одыбал. Хоть и посо́х, но стал ходче. Ночует у себя, топит печку, чтоб не заморозить картошку в подполье, а на день сматывается к дочке в посёлок – «смотреть тарелку».

Зимой набродишься по тайге, выйдешь к жи́лу – переходишь реку напротив его избы. Так он, если намылился в посёлок, обязательно подождёт, пока поднимешься задутой тропинкой на угор. Скажет глухим намолчавшимся голосом, в котором всегда теперь сипит какая-то ослабшая струнка:

– Но-о, А-ан-ндрю-юха-а с мешком соболей идё-ёт! Приве-е-ет!

И сам идёт по пятам. Да не идёт – семенит, изо всех сил стараясь не отстать. А когда всё же отстаёт, предупреждает, имея в виду, что ты ему потрафил и сбавил ход:

– Ты иди-иди, на меня не смотри. Я тут.

– А чё на тебя смотреть?! – пробасишь ледяным с мороза голосом.

– Вот бляцкий род! – засмеётся, поднеся шубенку к лицу, потому что глаза от смеха наслезились, и ресницы на ветру облудило инеем.

Отняв шубенку, добавит на полном серьёзе, оставшись с красными, всё равно что заплаканными глазами:

– Надо мне, парень, до стипендии как-то доскрипеть, за свет внести да за дрова уплатить! А то уйду в страну вечной охоты – будут меня материть…

Его подробные расспросы – не любопытство, а деятельное участие. Оглядит лыжи, рюкзак, ружьё. Но об этом не заикнётся. Его интересует, была ли нонешний год ягода, есть ли кабарга, цела ли в кедраче избушка Ивана Иннокентьевича и срубил ли ты па́сти на зайцев, а если да, то скольких уже задавил. При этом расскажет, как сам охотился, припомнит до копейки стоимость беличьей шкурки в каком-нибудь 1968 году и в красках опишет случай, когда промхозовское начальство жестоко нагрело в оценке пушнины, так что оказался ещё и должен. И во всём этом столько неистребимой силы, какой-то здоровой полноценной жизни, которую и старость не перешибёт!

Пока идёшь и слушаешь, исказнишься своим несоответствием, тем, что жизнь твоя не обладает целостностью, как жизнь старика, а ветвится на взаимоисключающие протоки, и ты, например, возился с рассказом, но так и не смастерил заячьи ловушки, хотя всю осень собирался, да и капканов зарядил не столько, сколько мог бы, сколько старик в твои годы поднимал. А ещё в очередной раз поймёшь, что есть в тебе непозволительное отступничество, вырождение, червоточина, но ни себе, ни тем более старику не объяснишь, почему всё-таки живёшь так: ни рыба, ни мясо. Притом что и у старика жизнь ветвилась – на колхоз, на охоту, на рыбалку, на семью, на выпивку, на огород, на плотничество и ещё много на что. Но он как-то всюду поспевал! Наверное, потому, что все эти ветви, ручейки, речки были перпендикулярны основному потоку и впадали в него, образуя великую водную систему, именуемую народной жизнью. Между тем как твоё писательство для деревни – это такая бесконечная параллель…

Но не только чужесть и инородность всего твоего ты постоянно ощущаешь, живя среди простых людей, но и чужесть их всему твоему тоже не даёт тебе покоя. И ты думаешь, кроме прочего, что такие, как этот старик, не постигают всего твоего в должной мере и видят в нём только то, что самим ближе и понятнее, а чем по сути живёшь-можешь – для них неведомо.

Так, долгое время у меня и сомнений не было в том, что для старика я – охотник и рыбак, работаю корреспондентом в городской газете и сутки через трое сторожу в родной школе. Но однажды старик спе́шил меня на перешейке между старой деревней и посёлком, и когда я снял лыжи и пошёл рядом, спросил, хорошо ли я попромышлял в минувшую осень. Получив отрицательный ответ, старик вежливо покивал, а потом сказал, как бы давая понять, что он тоже не лыком шит и с ним можно напрямки:

– Лодка-то на том берегу лежала… А ты, значит, почти не охотился, просто жил в избушке. И чё ты там делал? Работал?..

Этим «работал» старик и выдал себя – и