Житейная история. Колымеевы - Андрей Александрович Антипин

станут судачить о том, как он пожалел для ребёнка кружку молока. И нам тогда не будет жизни, любой наплюёт в глаза. Дед и сам это понимал, и когда бабушка пеняла ему за ту выходку, молчком вставал и уходил.

Наверное, из наших все уже забыли и о побирушке Тараканове, и о том, как поступил с ним дед, тем более что спустя несколько зим старика не стало, а пару лет назад прибралась и бабушка. Но я всё помнил тот день, деда, бешено топающего ногами, его внезапную злобу и ненависть, и Тараканова, в ужасе драпающего по улице…

Лишь впоследствии, пусть с оговорками, принял я правоту старика и понял, что его всё-таки возмутило.

Конечно, ни на молоко, ни на хлеб он бы не поскупился. Но ведь и в самом деле дико, что пожаловал средь бела дня человек – и христарадничает. Не война, не мор. Не помощь предложил в обмен на хлеб-соль, а… Выньте и дайте! Стоит с протянутой рукой. И даже то, что перед ним всего-навсего мальчик, должно быть, не тронуло старика, который и сам с таких-то лет привык не дарма брать, но своим трудом кормиться от земли. Потому что повадить на лёгкий хлеб сызмала, да ещё в деревне, где голодает разве что ленивый, – грех, может быть, почище того, что совершил дед, отказав страждущему…

Вскоре мать Тараканова лишили родительских прав и деревенского побирушку определили в детдом.

Чаша Господня

1

На пустыре в центре посёлка, там, где решили выстроить часовню и уже заручились благословлением митрополита Иркутского и Ангарского, установили по заведённому обычаю православный крест и отслужили молебен.

Крест этот с двускатным голубцом-навершием видно из моего окна, равно как и дом поодаль, в котором живёт мой одноклассник (тот, что работает в котельной бульдозеристом). На лавочке перед Генкиным домом в тёплую пору года едва ли не каждое утро кучкуются мужики и молодёжь – парни моих лет, вошедшие в зрелую силу, уже семейные, детные. Зимой – заседают в гараже, отстроенном на этом же пустыре. Гоношатся, изыскивая по карманам, либо подступаются к тебе с предложением какой-нибудь нетрудной одномоментной помощи, а то занимая под будущий калым. Наконец, разживаются, и о том, что душеспасительная сумма найдена, можно судить по гонцу, стартующему в направлении магазина, а через некоторое время так же споро и скоро возвращающегося. И уж тогда возле Генкиного дома становится шумно и копотно. Прохожие, озирая горластую компанию, обычно посмеиваются: «Опять воробьи слетелись!» К вечеру, впрочем, «воробьи» разлетаются, а кое-кого уводят под руки или транспортируют в мотоциклетной коляске…

Этим летом, проходя мимо креста, обратил внимание, что земля подле усеяна бутылочными осколками. И, конечно, взял грех на душу, заподозрив мальчишек. Но спустя день-другой, наблюдая за обычной толкотнёй у Генкиного дома, уразумел, в чём дело. Это Генка, когда очередная поллитровка бывает выпита, проворно вскакивает с лавочки и, размахнувшись, как гранатой, что есть мочи запузыривает через пустырь, причём не абы как, а норовя попасть в бетонную плиту, лежащую в нескольких шагах от креста. Бутылки, ударяясь о плиту, взрываются стеклянными брызгами, к вящей Генкиной радости, которую он бурно демонстрирует то срамным жестом, то матерным словом. И есть в этой иезуитской меткости, а прежде в самом стремлении расхлестнуть бутылку именно таким образом, что-то несусветное, дикое, мерзкое, возвращающее во времена, когда ломали руки священникам и сшибали купола с православных храмов. Может, поэтому-то мужики, да и парни повзрослее, говорят: «Ты чё творишь-то?! На хрен нужно…» – и никто не следует Генкиному примеру.

Но ведь и вправду: и несусветно, и дико, и мерзко. И оторопь берёт, и не знаешь, что сказать, и оправдания не находишь – ни Генке, пуляющему бутылками туда, где ещё недавно велась служба, читались молитвы и женщины стояли с покрытыми головами, ни себе, бессильно-безучастному к происходящему. И гадаешь: не закончился ли этим русский человек? И лишь, как на уцелевшую зелёную полянку посреди выжженного леса, идёшь на смутную, ещё неявно, а лишь ощущением близкого просвета очертанную мысль-догадку о том, что хотя бросает Генка бутылки к православному кресту, однако вряд ли он, простой деревенский мужик, посягает тем самым на Веру, поэтому было бы опрометчиво винить его в безбожии. Тут другое. А вот что – поди разберись! И живёшь, как будто в тебе, почти завершённом в понимании чего-то крайне важного для твоего народа, выложили последний венец, отмерили чин по чину, а паз, скрепляющий ряд, вырубить забыли.

2

Наверное, так бы и пребывал в раздумьях ещё бог ведает сколько времени, если бы не памятный случай.

Он произошёл минувшей осенью. Я катил тележку с флягой, отправясь на речку за водой, а Генка на своём закопчённом бульдозере как раз выполз по взвозу напротив школы и, проезжая мимо, неожиданно боднул мою тележку. Толчок был настолько сильным, что тележонка встала торчком, фляга с грохотом опрокинулась, замяв надетое ведро, и сам я чертыхнулся и растелился поперёк дороги. Генка как ни в чём не бывало газанул и уехал, а я поднялся уже другим человеком, а возможно, и не человеком – всего лишь оскорблённой плотью, вздыбленным мясом, озлобленным мстительным умом. И пока черпал воду из Лены, пока вёз обратно свою флягу, мысль моя пульсировала, заливая глаза, и всё моё униженное естество искало возмездия. Поэтому, придя домой и не занося флягу в сени, я первым делом прошёл в сарай, сдёрнул с гвоздя виток собачьей цепи, намотал на кулак и двинул в котельную, во дворе которой стояли Генка и другие парни и, мнилось мне, потешались надо мной.

Однако на полпути встретилась мама. Она шла из магазина с двумя авоськами, увидела и окликнула, и если бы не эта заминка, я бы, пожалуй, ворвался в котельную и расписал обидчика до полусмерти. Но мама подошла, подала свои поклажи, обыденностью и простотой этого движения словно бы вызволив меня из чёрного адова круга моей неоспоримой правоты и возмущённой гордыни, и голос матери, назвавший моё имя, снова вернул во мне человека, победив мясо и утишив гордый ум…

С того дня мы здоровались с Генкой едва заметным кивком. Но если я не мог забыть ему его поступка и потому уклонялся от общения, то Генка сторонился меня по какой-то другой причине – может быть, из-за раскаяния, которое он, скорее всего, стеснялся афишировать.

А что оно, раскаяние, вошло в Генку, стало ясно вскоре.

Уже пришла зима, выпал снег, я стал вывозить его за дорогу во всё