Житейная история. Колымеевы - Андрей Александрович Антипин

шестом классе клянчил на игровую приставку, которые только появились. Подержанная стоила сто рублей. Или куль картошки. Цена по всем статьям незначительная, даже для деревни. Вернее, вполне ощутимая – если деньгами, а картошкой – терпимо, потому что накапывали помногу, в иной год – свыше ста мешков, использовали в качестве расчётной единицы при покупке дров, комбикорма, бензина, меняли на шмотки у заезжих коробейников из числа китайцев или цыган. Однако родители (тут они проявили сплочённость) ни в какую не соглашались. Устыжали:

– Шавриным вообще есть нечего! А ты приставку вымогаешь…

Помню, как обижало это, ведь я учился хорошо, и у многих моих друзей, даже у тех, кто балбесничал на уроках, такие приставки были. Но напрасно я твердил об этом, мать с отцом всё равно почему-то обязательно вспоминали голодных Шавриных или тех моих друзей, которым приставок ещё не купили. Не то было, если я получал плохую оценку! Тогда забывался прокуренный двоечник Витя Шаврин, а в пример ставились те мои сверстники, которые учились прилежно, без двоек, сами гладили свои рубашки и побеждали в различных олимпиадах. И это тоже задевало. Я думал: учусь хорошо – приставку не дарят, указывают на доходягу Шаврина, который все перемены пасся у школьной столовой. А неуд схлопочу – тем более о приставке забудь…

С тех-то отроческих пор и засело в голове, и чем я становился взрослее, тем свербело всё настойчивей: что кроется за нашим всегдашним равнением на тех, кому живётся хуже? Равнением во всём, главным образом – в мерах материального благополучия. Уж не ограниченность ли, то бишь неумение жить, лучше, чем большинство, и как закономерность не боязнь ли движения вверх при милой русскому сердцу любви к общему знаменателю? И не прав ли был желчный писатель Юрий Нагибин, говоря, что русскому человеку счастье ни к чему: он попросту не знает, что с ним делать?

– Всю жизнь бедно прожили! – вздохнёт, случается, наш человек.

А другой немедля возразит:

– Почему бедно? У Ивана совсем пусто в кармане, дак ничего…

Может быть, только годам к двадцати я стал подозревать, что дело не в уравниловке, не в призыве «живи, как Иван», и что в истоках подобного отношения к жизни лежат такие хотя и прописные, но изрядно подзабытые христианские понятия, как сострадание и смирение.

И так во всём, что касается достатка!

В вопросах не материального, а духовного совершенства всё у нас шиворот-навыворот, как вообще амплитудные колебания между полюсами характерны для русского человека. Русский человек не скажет: «Будь двоечником, ведь и Шаврин двоечник!» Нет, кивнёт на Иванова, потому что тот – отличник…

Ну да пока поймёшь, покуда постигнешь эту науку на своей шкуре – пуд соли съешь да голодным спать ляжешь! И дураком помрёшь.

Урок

В девяностые объявился побирушка. Давненько их не было – с военного лихолетья. В деревне уже и отвыкли от них. А я так на своём веку и не видел, только читал в книжках. И вот настали новые времена…

Фамилия у него была подходящая – Тараканов, как у какого-нибудь героя Достоевского. Естественно, ребятня тут же окрестила новичка Тараканом, тем более что образ жизни отчасти соответствовал. Правда, собственно, беспризорным Тараканов не был, переехал в старую деревню из города с матерью и отчимом. Обжились в избе покойной бабки Елены, с окнами на речку.

Было это летом. А осенью Тараканова записали в школу, не то в первый, не то во второй класс. Только учёба не давалась. Спал на занятиях, а чаще делал от ворот поворот и мотылялся по улицам. Подумали, что труднообучаемый. Раз-другой вызвали мать – не пришла. Тогда нагрянули сами – комиссией. Тут-то и обнаружилось, что семья у Тараканова – пьющая, в холодильнике мышь повесилась, а голодному какая наука? Ясно, какая. А в деревне, если нажать на слезу, кто-нибудь да подаст.

Так вот и стал кусочничать, вместе того чтобы сидеть за партой. Придёт, поканючит – вынесут хлеба, молока в бутылке и чего-нибудь к чаю. Сладости съест, остальное – с собой. Может быть, мать надоумила – ходить и просить, таскать домой. Очевидно, потому и покинули город, что люди в деревне проще, мягче. Притом что время сделало всё для того, чтобы в равной степени облачить в железо и деревенских, и городских.

Вскоре все знали, что Тараканов – побирушка. Жалели его, а мать с отчимом – костерили. Говорили, что с него-то, неродного, как с гуся вода, а ей, суке, задрать подол и насовать крапивы. Или пробку от корчаги забить. Шпана, бывало, задирала Тараканова. Но и то: догонят, цыкнут, посмотрят, что смышковал, да и отпустят с миром.

К зиме Тараканов обошёл все дворы, иные не по одному разу, и хотя в школе ему предоставили бесплатное питание, занятия своего не оставлял. Он, строго говоря, не попрошайничал. Просто приходил к калитке и стоял, пока не увидят. А когда запускали, принимал такой сиротский вид, что нельзя было не дать.

Однажды Тараканов пришёл к избе, в которой жили мои дед и бабка.

Бабушка в этот момент стирала в бане, а дед затыкал в подполье отдушину, потому что пробрасывал снег и картошку могло прихватить заморозками. Здесь надо сказать, что бабушка, по обыкновению, устраивала к рождественским праздникам постряпушки – привечала колядующих. В грустные времена, о которых речь, из деревенских ребятишек если какие и колядовали, так в основном те, в чьём доме, как у Таракановых, шаром покати. Нечего говорить, что к бабушке каждый божий вечер наведывались одни и те же ряженые, приваженные её стряпнёй: булочками, шаньгами, пирогами из налимов. Мы таких сразу опознавали, несмотря на мазанные сажей рожи и весь их бесовский вид. Но никогда не шпыняли, хотя, говоря честно, держались высокомерно. Кричали, когда в сумерках слышалась возня у ворот:

– Опять эти пришли!

Но до Святок было ещё далеко, а Тараканов тут как тут. Потянул за верёвочку, поднимая засов, а когда на лай собаки вышел дед (думая, что принесли пенсию), потупил глаза:

– Дайте молока и хлеба.

Лицо у деда стало недоумённым. Растерянным. Затем – омрачённым. В конце – злым…

Он выгнал побирушку. С руганью. С рёвом. С летящей слюной. Обозвав: «Горсть волос!» Пристукнув оземь кирзовыми сапогами – чтоб дул шибче и не оглядывался.

Тараканов и припустился со всех ног, а потом сидел на угоре и ловил ртом падающие снежинки…

Мы не могли простить деда. Стыдились его. Почти ненавидели. Переживали, что в деревне обо всём прознают и