Житейная история. Колымеевы - Андрей Александрович Антипин

той же тележке и к концу декабря набуровил приличную кучу. Когда выгружать стало некуда, пришлось взять лопату и торить подъездной путь ещё дальше, отчего трасса моя удлинилась, рейсы туда и обратно сделались продолжительней, а расход сил, соответственно, увеличился.

В один из дней я отлучился в город, а по возвращении обнаружил на месте снежной свалки, которая была ещё утром, чистую, ровную площадку с хорошо видными проскрёбами до земли, какие оставляет бульдозер. Дома сообщили, что это сделал Генка, сам, своим хотением, а потом позвонил в дверь и сказал, чтобы я не рвал пуп: дескать, он, Генка, если будет нужно, снова приедет и уберёт.

И меня наконец-то осенило, так что я устыдился изначального намерения найти и жестоко наказать бывшего одноклассника! И уже я раскаялся в своих замышлениях и возблагодарил Бога – за то, что увёл от греха и дал счастливую возможность не в книжке прочитать, но узреть своими глазами, как погибает и воскресает человек, уже погребённый тобой в скороспелых выводах твоих. И вспомнилась история с крестом и бутылками, и я подумал, что не надо бы пороть горячку и чуть чего хвататься за нагайку. Нужно бы, наоборот, набраться терпения и подождать, чем он в следующую минуту проявится, этот русский человек, и до сего не понятый, несмотря на потуги.

Конечно, кто-то скажет, что при таком нашем промедлении велик риск высвобождения из народа тёмных сил и как результат падения его в кромешную бездну, в которой мы и без того сиживали не раз, – и тут подай бог но́ги, крещёный мир и не крещёный. Но ведь есть и надежда на чудесное исцеление, которого от нас никто не ждёт, да и сами мы всё меньше верим в него, – и примеры подобного национального пробуждения, только и возможного что ввиду неминуемой гибели, народ наш знавал и раньше. Вот бы и помолчать, не судить, не заполошничать, дабы безверием своим не покачнуть чашу весов в ту сторону, откуда уже не будет возврата.

С любовью и смыслом

К зиме в деревне – первая убоина. Короткие резкие выстрелы, лай собак, рёв паяльных ламп на морозе, запах крови и жжёной шерсти. Дымящиеся груды мускулистого красного мяса. И – тучи ворон над двором, где наколот на гвоздь жёлчный свиной пузырь или откинута на заплот тёплая бычья шкура. К вечеру она застынет, а к утру промёрзнет насквозь. «Тук! Тук! Тук!» – как по фанере. С раннего утра до позднего вечера. Это синицы. Для них и вывешивают, чтобы клевали всю зиму. Так и говорят:

– Пусть птички долбят!

Может быть, ничего сверх не сделают, не обрежут пластиковую бутылку, не подвесят на шнурке в палисаднике и не насыплют подсолнуховых семечек, не объявят «Синичкин праздник»… Но шкуру на забор – непременно!

Иногда (впрочем, теперь совсем редко) в этом откидывании – очевидный расчёт: до весны птахи измездрят шкуру так, что бери обезжиренную и делай, что хочешь. Но ведь в деревне, на земле издавна повелось, что во всяком жесте, в поведении, в поступках не было этакой игры в добродетель, и уж если называлось добром, то добром и являлось, и за добро почиталось, а раз для чего-то творилось, то, как правило, не ради этического удовлетворения, а лишь потому, что рука об руку шло с жизненной необходимостью. Иначе за игрой в добродетель деревенский человек распылил бы все свои силы, которых у него и без того в обрез, то есть ровно столько, сколько требуется для жизни – не больше, не меньше.

Вот почему произведение искусства тогда, по-моему, хорошо, когда добродетельно по сути, а сумма затраченных на его создание средств сообразна коэффициенту полезных действий этого произведения на практике.

Отношение к истории

Синички клевали сало в кормушке. Но прилетел воробей, всех разогнал, стал сам клевать.

Наблюдавшая в окно Варвара Петровна Корзенникова – подняв над головой два кулачка:

– У-у, большевицкая рожа! Ты опеть?!

…Отца бабки Вари, героя русско-японской войны, сгноили в Туруханске – за вредительство: он клал клади, а осень была сырая, и клади – стога из хлебных снопов – сопрели. Мать в тот же год посадили в лодку и сослали вниз по Лене – в Киренск: не приняла посевной план. Маленькая Варя и её трое братьев пошли побираться, чуть не умерли с голода. А потом и их как детей врагов народа сплавили по Лене – к матери…

Бабке Варе девяносто три, и в последнее время она забывается. Но час, когда увели отца, и день, когда мать, заревев, повалилась в лодку, и месяцы, когда бродили по дворам и цыганили подачку, она помнит до сих пор – и её берут слёзы.

Зимой бабка Варя кормит птиц, снизав на нитку кусочки сала.

И всё-таки

Моет в ведре с дождевой водой огромные мужицкие руки – страшные, в надувшихся жилах, через которые, как сквозь медные трубы, протекла его трудная жизнь.

– При Сталине запретили палить свиней, а кожу обязали сдавать в пользу государства – на кожевенное производство… – говорит медленно, тягуче, как если бы не своим хотением произносил слова, а сами они срывались с языка по мере вызревания. – Вот снимали, развешивали на поветях. Сушили. Приезжал приёмщик, забирал. Сало не моги срезать подчистую – шкуры скоробятся. А мы же ещё шпаной были, ума-то не было. А была же война. Голодно! Так вот мы с Шишкиным доберёмся втихаря – и ножами соскребает это сало. Жир забыгалый. Жё-ёлтый. Едим прямо так. Один раз поймали, хотели судить. Мать заплакала, побежала за «воронком»…

После молчания, вытерев рушником глаза, лицо, шею и лишь тогда – тем более старательно, насухо, как инструмент по завершении работы, – руки:

– И всё-таки справедливости было больше.

Летописцы

На первой двусторонней встрече писателей столицы и провинции – одна прогрессивная московская интеллигентка, накинув ногу на ногу и держа лицо высоко, независимо:

– А разве в русской деревне ещё производят коровье молоко?! Там поголовно пьют китайское сухое…

Помню, как обожгло. Даже язык отнялся. Почему с их колокольни не видно?

…А деревенские – старик или старуха, – массируя пальцы рук, сожмут раз-другой («чтобы кровь протолкнулась!») и улыбнутся:

– Но да пусть она не трёкает своим поганым языком! Нам-то не надо говреть…

И тоже: откуда эта уверенность? Ведь речь может идти о какой-то другой деревне, каких тысячи на Руси!

Руки – главные носители национальной памяти. Всё остальное с годами меркнет, дряхнет