Житейная история. Колымеевы - Андрей Александрович Антипин

и теряет свойство запоминать и передавать в неукоснительной целостности. Книги, слова, речи… А там, где утрачен этот живой дар, возможна подмена. Она-то и вкрадывается в книги, слова, речи. Во все эти колокольни, в сам звон их. Вот почему лобастый губошлёп может сколько угодно разглагольствовать о России и русском народе, поворачивая суть то в одну, то в другую сторону, лишь бы самому голую задницу прикрыть. А работяга: шофёр, крестьянин – вообще трудовой человек при всякой погоде скажет:

– Нам-то чё за жили-были рассказывать? Нашими руками сделано!

И ещё: только физический труд сберегает подлинно народное, соборное чувство Правды. Только руки – как стрелки компаса, который ни стряхнуть, ни обмануть. Всегда укажут, где ложь, где Правда. Это чувствование Правды наравне с органическим отторжением лжи кочует из поколения в поколение, как из рук в руки завещают: рабочий – зубило, водитель – баранку, крестьянин – соху. Так тысячу раз можно прочитать о коровьем молоке – и тысячу раз пустить новое знание по ветру, едва закроешь книжку. Но нипочём не забудешь, если руки твои хотя бы раз трогали тёплое коровье вымя или несли подойник, полный молока с пузыристой пышущей пенкой, а пуще того если самого тебя в детстве будили руки, от которых пахло молоком. Оттого-то сын крестьянина никогда не сболтнёт глупость сродни той, что взбрела на ум начитанной городской писательнице, и совсем не потому, что сам-то он живёт в деревне и знает, как там да чего. Ему руки, правда их, память поколений не позволят соврать. Сами руки не допустят криводушия и пустозвонства.

Добыча

Спускался под сопку с бусым енисейским соболем в рюкзаке, первым в этом охотничьем сезоне, – возле колена, в карманчике для складного ножа, заверещал телефон (как раз вошёл в зону связи, до посёлка оставался час ходьбы). Кое-как выскреб: полиэтиленовая упаковка от спагетти, в которую я завернул мобильник, примёрзла к штанине. Экран запотел и взялся льдистой плёночкой. Подышал – прорвалось по центру влажным кружком, будто разлепляя веки. Разлепило: год, число, время, фотографию Вики вместо заставки. Пульсирующий незнакомый номер…

Звонит заведующий отделом прозы одного московского журнала:

– Повесть хорошая, будем печатать! Пришлите в электронном виде.

…Тоже – добыча, а лучше сказать – фарт, неожиданный уже потому, что пунктирная линия – индикатор сигнала сети – показывает на экране всего один кирпичик. Пройди я мимо этой точки в лесу, где незримый датчик считывает поступающие вызовы, – пожалуй, не принёс бы ничего, кроме дешёвого пришлого соболя. Да и тот, не выскочи на единственный капкан возле речки, прошил бы мою промысловую тропу насквозь, а затем ищи ветра в поле. Словом, и тут, и там – не только твоё упорство, но и удача, пусть малый, но положительный значок присутствия какой-то всегдашней посторонней силы в твоей жизни, вообще чьё-то высокое светлое благодарение за труд, тщание и тщетное ожидание результата.

Они

Откуда в них эта адская сила: оттолкнуть, уйти, никогда не звонить?

Наверное, от разного отношения мужчин и женщин к тому моменту, когда расползлась первая серьёзная трещина и оба решают, что пришло время расстаться. Мужчины, мы шелушим образ любимой женщины, отсеивая всё ненужное и стараясь найти прекрасное, единственное, пресловутую иголку в стоге сена, родинку, горошинку, вообще какую-либо зацепку. А женщины, напротив, довершают наш образ – нагнетая, усугубляя, вороша и отыскивая мелкий житейский сор, чтобы возненавидеть и с лёгкостью отпустить, и забыть, и в детях наших воспитать нелюбовь и неуважение к нам.

Не сломать веток

1

Помню, нечаянно встретил её у него дома. Она ходила по квартире в мягких пуховых носках, бережно пронося округлившийся живот мимо углов, столов, стульев. Топталась – большая, неуклюжая…

– Сделай, чтоб он ушёл! – отозвав его в смежную комнату, зашипела быстрым требовательным шёпотом, придав словам ту желанную для мстительного женского сердца слышимость, которая предписывает тебе стать невольным участником переговоров, проникнуться мыслью о собственной ничтожности и убраться восвояси, не утруждая присутствующих поиском благовидного предлога для твоего ухода.

2

На одной из нынешних зимних охот видел изюбрей – быка и корову. С вечера вызвездило, наутро перевалило за тридцать. Солнце – алое, арбузное – всходило над сопкой. А изюбры с этой сопки спускались. Я, наоборот, поднимался – навстречу солнцу. Изюбры заметили меня, а я – их! Замерли, смотрим друг на друга. Звери волнуются, переступают с копыта на копыто, но не убегают. Вероятно, спутали меня с другим зверем (я был в суконной куртке). Матка спряталась за быка, положила морду на спину и глядит. Бык водит ветвистой башкой, нюхает воздух, встаёт на задние ноги, чтоб лучше рассмотреть. Я стою, не двигаюсь. От мороза деревья, кусты, стебли иван-чая – в крупном висячем инее. И морды у зверей – в инее. Белый пар изо рта. Белый сахарный снег. Стеклянные – осины и талины. Солнцем всё залито. Синь воздуха и неба. Пахнет резко и вкусно, как ошкуренным мандарином. Из-под шапки – шампунем, с которым помыл вчера голову. Дышишь – будто пьёшь из проруби с зыкающей льдинкой. Ярко горит красным мёрзлая ягодка шиповника. Слезится кристаллик изморози на ресницах, плавясь от твоего дыхания и медленно оползая по веку, потом по щеке…

3

И стало жалко поколебать этот мир. Выстрелить. Сотрясти воздух. Осыпать иней с кустов. Окропить кровью, да и просто – шарахнуться, сминая лыжами снег…

И захотелось исчезнуть. Раствориться. Взвиться облаком ледяной пыли – и распасться в пустоте, никого не обидев, ничего не сказав на прощание.

Не надломив за собой веток, потому как нет причин для возвращения, а вот оснований для ухода, молчания, смерти всегда предостаточно.

Стеклянные сосны

В ясный морозный день слущиваемые движением воздуха в кронах сосен сверкают золотистые чешуйки. Кажется, что деревья посыпаны стеклянными крупинками, и от каждой ветвятся лучики. Бывает это редко и всякий раз похоже на чудо, в которое спустя какое-то время сам не очень-то веришь. Пока снова не увидишь, как в ясный морозный день сверкают сосны, а человек на лыжах идёт по тайге, смотрит на эти стеклянные деревья и чему-то улыбается, смахивая шубенкой ледышки с ресниц.

Русские сказки

В детстве моём приключилось: поймался в корчагу налим, бабушка замесила тесто, протопила русскую печь и посадила рыбник – старинный, какие её мать пекла, из непотрошёного налима. Пришло время – вынула, смазала утиным крылышком, макая в топлёное масло, дала настояться в рушнике и