Житейная история. Колымеевы - Андрей Александрович Антипин

заодно выдал меня, того, который, как мне казалось, незнаком старику и живёт неизвестной ему жизнью, находясь как бы под стеклянным куполом. Но вот купол с дребезгом лопнул, посыпались осколки – и старик стоит перед тобой босой, потому что и он был скрыт для тебя за каким-то своим куполом. И ты стоишь перед ним босой – каким и был в своём мире, один на один с собой, с лесом, с болью своей, с мыслями, со страхом – однажды споткнуться, зацепившись лыжей, упасть вперёд лицом, закусить губу и умереть в полнейшей тишине. Словом, оба вы стоите друг перед другом – как на ладони, и между только этот падающий снег да шубенка, которую старик то и дело подносит к глазам.

– Мне заняться-то нечем, – словно извиняясь, добавил старик. – Телевизор смотреть, дак надоел хуже горькой редьки. Утром проснёсся, ишо светать не начало, и лежишь, зенки пучишь. Весь день впереди! Вот печку натоплю, собаку накормлю да читаю – доча купила мне твою книжку… – закончил простодушно. И я проникся к нему не просто симпатией, а глубокой личной привязанностью, потому что старость обрекла его на одиночество, и мы, доселе такие разные, пересеклись в этом тупике.

…Идя в тот раз домой, я снова сравнивал свою жизнь с жизнью земляков – да вот хотя бы с жизнью старика! – и во всём, чего бы ни коснулся, жизнь моя проигрывала, не имея ни такой природной силы, ни этой полноводности, ни, самое главное, бесценного дара – не терять основного русла. И было, как всегда, совестно за своё – писательское, сторожевое – перед ним, стариком, и перед судьбой его поколения, перед их надсадным прошлым, красными звёздочками на избах и уважительным «работал», которым старик, трудяга до мозга костей, повеличал моё бумагомарательство. Так совестно, точно сам ты ничего не значишь и только земляки по доброте своей этого не замечают, или того хуже – пытаются оправдать, выдумав, например, что ты важная шишка в Москве и гонораров у тебя – на двух сберкнижках.

А ещё я вообразил, как старик, затопив печь и накормив собаку, взял со стола очки, сел у окна и раскрыл мою книжку. Разбирая затейливую вязь, – блудил, проступался, съезжал с мысли, как с лыжни, которую заметал ветер – своенравная воля автора. И, однако, зачем-то упрямо продвигался вперёд, лишь по временам загибая уголок страницы, чтобы подживить в печке. Что он при этом думал, я не знаю. Но почему-то представляется, что старик читал мою писанину – как ерша выпутывают из сети: долго, нудно, прокалывая пальцы и вытирая о штанину, злясь оттого, что – колючий, склизкий, маленький, а столько ячеек на себя собрал… И как рыбаки в этой ситуации, так старик, очевидно, иногда не выдерживал и матюгался:

– Но накрутил, накрутил!..

И как только я это живо нарисовал, стали тем более постылы собственные повести и рассказы, которые вряд ли сможет одолеть такой вот деревенский старик с четырьмя классами образования. И тогда прилетело и загнездилось в сердце понимание, что это всё – от лукавого, а жизнь моя, грустная параллель, таковой пребудет до креста, если я не найду общий язык со своим народом, пока сам народ с его простым внятным языком не станет магистральным фарватером, которой мне надлежит обрести. А до тех пор ещё сияет надо мной стеклянный купол, и длится моё цепное молчание, и нет конца одиночеству.

Завет

Как всегда, долго раскачивался с утра, но не затем, чтобы раскачаться и сесть, а лишь бы найти иное заделье – и не сесть…

– Мы с тобой не выгадывали! Куда пошлют, туда пошлют… – открывая форточку, услышал разговор двух подымахинских старух, да так услышал, словно нанесло ветром, хотя обеих давно не было на белом свете.

И всё стало просто и понятно! И перестал выгадывать, искать иное занятие. И сел за стол, раз уж такую участь ссудил мне Господь.

Карандашик простой

Перед обедом размёл снег, который сыплет и сыплет. После обработал кое-какие записи. Как раз закончилась тетрадь, сходил в магазин за новой, разменяв последнюю тысячу. Купил ещё простой карандаш, чтобы всё как у Решетова:

В стылых лужах кривая дорога,

Молчаливый лесок негустой.

Видно, кончились краски у Бога,

Есть один карандашик простой.

…Спустя час во дворе – как будто и не выходил с метлой! Вижу в окно, как – весь в снегу, с молодой сосной под мышкой и камусными лыжами за спиной – идёт через школьный стадион, возвращаясь с охотничьего путика, дядя Саня Пекарев. И по тому, как впало провис рюкзак, догадываюсь, что и дядя Саня проверяет пустые капканы: ни соболя, ни белки нынче. Всего и удачи, что вот эта сосенка накануне Нового года да пышный снег на меховой шапке, да карандашик простой, которым я всё это описал.

Сентябрь – декабрь 2016,

июнь, август – сентябрь 2017,

декабрь 2018 – февраль 2019 г.[5]

После Распутина

…Долгое время присутствие этого человека в литературе, в нашей жизни было для нас неким духовным оправданием или, как сказал сам Валентин Григорьевич об одном своём персонаже, – «подпоркой».

Это «подпирание» не только и не столько братьев по цеху, сколько российских читателей и – шире – всего русского народа тем более всем нам было нужно, что с начала нового века, нового тысячелетия почти один за другим ушли из жизни такие выдающиеся отечественные писатели и публицисты, как Виктор Астафьев, Евгений Носов, Александр Солженицын, Василий Белов.

С уходом этих великих стоятелей за русское дело центр тяжести вот этого национального подвижничества, которое мы определили как «подпирание» русского мира, в умах и сердцах современников переместился на одного человека – на Валентина Распутина (хотя сам он наверняка опротестовал бы это свидетельство).

Не исключительность фигуры Валентина Распутина я хочу подчеркнуть, а указать на его величайшую ответственность перед народом – ответственность, которая со смертью старших товарищей была возложена на «самого младшего, самого любимого, самого совестливого сына России» (так охарактеризовал Распутина Валентин Курбатов в первых откликах на смерть писателя).

Конечно, я предвижу возражения и поправки. Кто-то может назвать свой ряд «стоятелей» за русское дело и убедительно доказать, что со смертью перечисленных мною писателей ничего не закончилось…

Что на это ответить?

Да, разумеется: и сегодня в России много авторов – «хороших и разных», как правило, много пишущих,