Житейная история. Колымеевы - Андрей Александрович Антипин

победном 1945-м привезёт внуков на Урал, в посёлок Боровск Пермского края. Там, отбыв арестантскую повинность сначала в карагандинских степях, потом в лагерях Соликамскстроя, ожидала их Нина Вадимовна, ограниченная в праве выезда. Для Алёши, который маму совсем не помнил, встреча с ней станет ещё и знакомством. Первое, что поразит мальчика, будет красота мамы, ведь она была ещё такой молодой…

В годы оттепели новоиспечённый уральский поэт, уже издавший первую книжечку с весенним названием «Нежность», украдкой подмигнёт Мандельштаму – ещё одному смертнику сталинских лагерей, погибшему за великий пасквиль «Мне на плечи кидается век-волкодав, но не волк я по крови своей…». Вот это братание:

Я, как волк, появился в апреле

В этом яростном мире большом.

Мне авдотка играл на свирели.

Я лежал на земле нагишом.

Объясните-ка мне, буквоеды:

Мы не волки, – а плечи сильны,

Мы не волки, – а головы седы,

Мы не волки, – а песни грустны…

Когда родились эти строки, уже можно было не умирать за них в застенках. Но ещё нельзя было говорить об этом, не прячась за лукавым прищуром Эзопа или Галича. Потому что «буквоеды» поступились методами, но не целью. И речь вовсе не о том, что бдительные редакторы, заботясь о духоподъёмности подведомственных им изданий, требовали от Решетова переплавки всяких «унылостей» и прочих «грустных песен» в мажорные марши эпохи. Этак-то они и решетовскому сроднику по совести и письму, вдохновенному печальнику Николаю Рубцову подрезали крылья, пытаясь прокатить сквозь его Божью дудочку свою свинцовую горошину.

Но дело, повторюсь, в другом.

На долгие годы (да, пожалуй, навсегда) эта детская травма – гибель отца, мытарства матери, собственное полусиротское детство на краю России – западут в душу поэта вечно клацающей клавишей, сообщив его творческой манере стеснительную немногословность в выражении чувств, а пейзажу – соответственный колорит, сработанный по большей части в полутонах и, как правило, неброскими красками.

О пейзажах Решетова разговор особый. А что касается волчьей «песни», которую поэт старался не афишировать «в этом яростном мире большом», то она сама собой, выдавливаясь под гнётом памяти, нет-нет да раздавалась там, где, наверное, и сам автор не чаял её услышать:

Нам долгие ночи с тобой коротать,

Стихи, завывая по-волчьи, читать.

Или:

В гостинице, в номере «люкс»,

Сижу, завываю, как люпус…

«Я ненадёжный и старый вожак», – признавался поэт и в более поздних стихах, а на пороге смерти вздыхал: «По зорям слышу волчий вой…» Вообще, такой, как у Решетова, зацикленности на волчьей теме трудно вообразить. Его книги, как сибирская тайга, буквально населены волками, которые то «жадно воют в поле чистом», то пьют «вино из волчьих ягод», а то шастают в голодную военную пору, «боясь лишь бабьих красных век». И это не считая иных волков: енисейского, что «не воет, а блеет», и тех, что «как бесы, поют…», да и «волчья стая серых дней» то и дело грозит разорвать поэта. И, конечно, никуда не деться от волка-людоеда, съедающего Красную Шапочку. А ещё тут как тут «влюблённые волки», что «устроили бой», а один даже рискнул на «Монолог подсадного волка». Правда, сей вольнолюбивый порыв пришёлся на последнее советское десятилетие, когда цензуре было не до стихов. А они не такие уж безвинные:

Вы злобных псов на нас пошлёте,

Но им пощады не видать.

Вы красных шапочек нашьёте,

Но ими нас не закидать!

В девяностые эта устойчивая оппозиция не избывалась, но становилась определённей и гражданственней:

Мы волки, мы серая масть.

Мы воем в глубоком овраге.

Повсюду советская власть

Развесила красные флаги.

На рубеже тысячелетий встречается и прямая аллюзия к Мандельштаму:

Новый век ещё щенок,

Но уже сбивает с ног.

Этот юный волкодав

Показал уже свой нрав…

Ни Пастернак, ни Есенин, ни Цветаева, ни тем более Солоухин и Высоцкий в этой классической теме Решетову не конкуренты. Потому что Решетов не сочинял, а свидетельствовал, и его кочующий из стихотворения в стихотворение эпитет «красный» («красные бабьи веки», «красная, как гибель на миру, осинка», «красные флаги») – не поэтический реквизит, но дань времени и памяти, правда образа, который вот уж воистину вылеплен самой жизнью, её ежовыми рукавицами. Думается, когда уже на закате века – и своего, и календарного – Алексей Леонидович назовёт двадцатое столетие високосным для русской поэзии, он будет иметь в виду не только и не столько угасание читательского интереса к стихам. Помянет он в этих словах и трагические судьбы Мандельштама, Клюева, Павла Васильева с его «волчьими изумрудами в нелюдимом северном краю». И это не считая других поэтов, которых бросали в лагеря, как солому в огонь, нагревая на этом руки. Все они, великие и рядовые, прямые и горбатые, в детские годы Решетова подверглись принудительному исправлению, в том числе – кайлом и могилой.

Лет с восьми, но не боле,

А быть может, и в пять

Радость сердца от боли

Я устал отличать… —

подводя первые итоги жизни, впоследствии напишет поэт в небольшой поэме с гулким, под стать эпохе, названием «Колокольный глагол». На дворе будет бушевать перестройка, время осмысления всего случившегося со страной, когда станет возможным делать это вслух. У многих развяжутся языки. Скажет своё слово и Решетов. Это не значит, конечно, что все предшествовавшие годы он сопел в тряпочку. Просто памятливость на иные события ещё недавно была чревата. Может быть, отчасти поэтому он до поры до времени пытался если не замолчать, то заретушировать правду о расстрелянном отце, ограничиваясь проговоркой («Отец мой стал полярною землёй…») или сочиняя ему фронтовую биографию: «И несёт почтальон на потёртом ремне Безотцовщину чёрную брату и мне…»

Теперь-то мы знаем, что в этом не было компромисса с совестью. В подцензурные годы писались Решетовым и другие стихи. В первую очередь вспоминается хрестоматийное «Когда отца в тридцать седьмом…». Другое дело, что писаться-то писались, однако пришли к читателю не сразу. Тогда, когда сам читатель ждал других откровений, в которых уже не было места экивокам:

Ни чёрных «марусь» у подъездов,

Ни ихних дружков «воронков».

Не ищут «убойного места»

На зэках винтовки стрелков.

Исчезли дозорные вышки,