Житейная история. Колымеевы - Андрей Александрович Антипин

И красоте, и доброте.

Я пил прохладный сок берёзы

В старинных русских туесах,

И оттого мой чуб – белёсый

И зелень лёгкая в глазах.

И вот теперь, большой и рослый,

Я вижу, что неотделим

От этой тёплой, этой росной,

От русской утренней земли,

Где молодое сено косят,

Где ветка каждая цветёт.

Земля моя меня не бросит

И никогда не подведёт.

Земля – наиболее частый образ у кемеровчанина Виктора Баянова. А ещё в его пейзаже есть изба, рябина, пожни, согры, речка, речные излуки, родниковые ключи… Сторона ненаглядная, заветная! Милая навек. Нет, это не архаикой областных словарей под толщей библиотечной пыли – запахом вековечной России тянет со страниц баяновских книг. Это даль между духом и телом, словом и явлением истончилась настолько, что как будто и вовсе пропала – надулась прозрачным шариком и схлопнулась, оставив нас один на один с той начальной подлинностью вещей, от какой слово и произошло в мучительных попытках называния всего сущего по имени. Это чуткая душа поэта прошлась по земле вот уж действительно босиком, нагими ступнями ощущая каждую колкую травинку, каждый камешек, всякую полость или даже малую щербинку, и не вымычала ничего в надсадном сидении за столом, но взяла всё, чем бы ни очаровалась, по праву, каким-то естественным порядком – как с куста. Потому-то и нас, читателей, радостно пустившихся за поэтом по тёплым вмятинам от его следов, ожигает тем же всё равно что воскресшим из дней детства чувством восторга от этой нашей искренней приязни ко всему, что бы ни встретилось на пути и что потом, много лет спустя, будет бередить нашу память как, вероятно, самые сильные и глубокие переживания сердца.

Это было, было, было

Так давно, чуть помню сам —

В год, когда ещё рябина

Густо рдела по лесам.

В сограх, в травах, буйно росших,

Пели звонкие ключи.

Без помехи в белых рощах

Жировали косачи.

И у каждой у излуки

Рябь речную, как хлыстом,

От избытка жизни щуки

Били радужным хвостом.

Впрочем, не только узорная картинка, не одно лишь свойство впечатлённой натуры. Тут и музыка хороша, и слог наш, природный, не сбиваемый ни чьим иным дыханием, враждебным строем чужой речи. Так трепетным словом, как пуповиной, повязывает нас поэт с тем, что до самой смерти, до креста восьмиконечного на простенькой могиле дорого и любезно нашему человеку. Оттого-то и не сыскать здесь не то что зауми, но хотя бы единой пустопорожней придумки, а всему, напротив, присущи деловитость и та внятная простота, чем славилась муза былого дня – от прекрасных песнопевцев девятнадцатого столетия до последнего истинно великого и вот уж несомненно народного русского национального поэта, достойно завершившего век двадцатый, – Александра Трифоновича Твардовского.

Вот и в стихах Виктора Баянова эта самая «святая простота», за которую и хвалили, и давали по шапке, столь же обыкновенна и ничуть не притворна, как, увы, бывает у некоторых сочинителей из простонародья. К месту и сказовость манеры, и сюжетность, и детали, что более приличны, казалось бы, для прозы, чем для поэзии. И в этом, если приглядеться да вдуматься, есть свой тайный резон: поэзия сохраняет сам дух жизни, а проза в своём любовании мелочами скрупулёзно припасает сокровенные приметы:

Я за войну привык к заплаткам.

Обнов выпрашивать не смел

И путал горькое со сладким,

Поскольку сладкого не ел.

Может быть, в этой-то спайке высокого и низкого, небесного и земного, вечного – и той презренной тщеты, что образует наше жизненное устройство, мы теперь и распознаём ту Россию, которую прежде не узнали в самих себе, хотя, казалось бы, ничто нас от неё не отделяло, а вся она, как есть, была тут, с нами, по эту сторону межи. Однако понадобились годы, чтобы она сама нашла нас, столь не отзывных и чёрствых, и выговорилась перед нами ещё дышащей красотой своих давнишних книжек и наконец-то обрела в наших душах свою бессмертную обитель:

Ну и день на простой олегчалой земле!

Так просторно кругом, осияно, рябиново.

Будто в мае, орут петухи на селе,

И на небе ни облачка нет. Ни единого.

Бездорожьем бредёшь наугад, на авось.

Друг за дружкою листья, как бабочки, гонятся.

То ль воркует ручей, просветлённый насквозь,

То ли в зарослях тёмных невестится горлица.

Мшеет сруб родниковый, наполненный всклень.

В нём вода – не вода, а медвяная бражица.

И от горьких осин даже слабая тень

В этот солнечный день неуместною кажется.

Хорошо, что зовут – а зовут неспроста —

Этот лес, этот дол, дальше – тихая пасека.

Хорошо, что любимые с детства места

Привечают как сына тебя, а не пасынка.

Впредь, каким бы ты холодом ни был продут

И какая бы слякоть ни пала на пажити,

Знаю я: дни остуд отойдут, пропадут,

А вот это навеки останется в памяти.

…Я намеренно дал этой краткой заметке неточное название. Нет, «печальный сын» – это не о Викторе Баянове. Поэт он – светлый, боговдохновенный, но – вчерашний. Уже даже не отголосок, а – молчок. Не уходящая – ушедшая натура. И в этом печаль – не для него, положим, а для нас, сегодняшних. Но и радость, и подмога, и духовная пища на всякий день. И надежда: натура ушла, а стихи остались.

3/6/12 февраля 2024 г.

«Остаюсь с этой вечной страной…»

Вспоминая поэта Вадима Ярцева

30 марта ему могло бы исполниться 55. Он бы, наверное, осушил законный стопарь и с наслаждением закусил бы мокрым огурцом из отпотевшей склянки. Обязательно просмотрел бы свежие новости, которые теперь стали сводками с полей сражений. Узнал бы, на сколько км продвинулись российские войска под огнём украинских нацбатальонов и кто ещё из отечественных «звёзд» дал стрекача за бугор – спасать бабло и репутацию. Может быть, написал бы стихи, остервенело давя окурки о дно пепельницы. Что-нибудь вроде этого:

Друзья уходят кто куда,

Бегут, никем не званы.

Друзья меняют города,

Материки и страны.

А