Житейная история. Колымеевы - Андрей Александрович Антипин

Но не только любовь и признание почитателей русской поэзии – Евдоким Евдокимович снискал себе уважение и в профессиональной среде. Михаил Дудин – поэт, сродник по духу – в предисловии к «Мельнице-метелице» кровно прочувствовал младшего собрата: «…он поэт по самой сути склада своего характера, и его стихи естественны, как лёгкий шелест ветра по истомлённому июньским зноем ольшанику. В них есть запах земляники и болиголова, хруст снега и песня жаворонка, умеющего держать на тоненькой ниточке песни большую планету Земля. Он знает, что жизнь нелегка, что труд, делающий человека Человеком, прекрасен, что в труде и есть радость человеческая. Об этом он и поёт бесхитростно и сердечно».

…Увы и ах, пройдёт совсем немного времени – и петь «бесхитростно и сердечно» станет занятием не только бескормным, но и бессмысленным, а часто и унизительным. Наступит перестроечное лихо, когда «самой читающей» стране уже не до литературы, как бы вовсе не сгинуть.

Но Евдоким Евдокимович продолжит писать – или, говоря по-крестьянски, «работать». Ночью, едва жизнь в деревне замирала, поседевший поэт всё так же, как и в молодые годы, уединялся в закутке за печкой и, надев очки, доверял своё наболевшее заветной тетрадке, а после перепечатывал на машинке, правил, складывал в папку, завязывал истрепавшиеся тесёмки. Как любой поэт, Русаков надеялся, что народ рано или поздно образумится и стихи вновь зазвучат во всех городах и весях…

Однако сам ход жизни не способствовал этому, а вдобавок приносил новые горести.

В январе 2001-го, как раз под Старый Новый год, дочь поэта Зинаида Евдокимовна Зарецкая, рядовая почтальонка с нищенской зарплатой, была зверски убита односельчанином, когда несла пенсии старикам. Пять тысяч рублей, что оказались у неё в сумке, прельстили грабителя – и он зарезал её ножом, скараулив на дороге из Коровкино в Перёдки. Получив эту ужасную весть, Евдоким Евдокимович – изнемогший, постаревший, потраченный годами, болезнями, разрухой в стране, но, похоже, так и не разочаровавшийся в своей прекрасной, хотя и неблагодарной, поэтической стезе, не отвратившийся от своего чёрного, но трудового хлеба, – вскорости слёг и больше не поднялся.

Спустя полгода поэта не стало.

Земляки как один вспоминали, что похороны пришлись на жаркий летний день: «Ветер гнал по небу стада белых облаков, приносил с лугов запах цветущих трав. От дома до околицы гроб несли на руках. Когда отворили ворота сельского погоста, по кладбищенской листве, точно оплакивая последнего крестьянского поэта России, скорбно зашелестел нежданно павший с неба слепой дождь…»

Минуло двадцать лет после ухода Евдокима Русакова.

Время, о котором он мечтал, ради которого корпел по ночам за печкой, как неутомимый деревенский сверчок, – время стихов, время любви и сердечной жалости ко всему живому, – так и не наступило. Россия, которой посвящал чистые строки, ушла в омут с головой, а вынырнула иной – той самой, в какой всякий национальный русский поэт, по слову Есенина, «словно иностранец». И стихи здесь «больше не нужны» и сам поэт «ни капельки не нужен».

Имя Евдокима Русакова, как имена не менее одарённых сынов России из её родниковых глубин, стёрлось в народной памяти, на поверку оказавшейся ничуть не длиннее девичьего волоса. Сегодня редкий знаток русской поэзии щегольнёт в разговоре названием некогда прозвеневшей русаковской книги «Мельница-метелица». Забвение – а это оно, мельница-метелица нашего беспамятства – по-прежнему мелет исправно.

Отрадно, что на малой родине помнят и чтят своего поэта.

В Доме культуры деревни Перёдки, что близ Коровкино, создан музей Евдокима Евдокимовича. Напротив – сквер его имени, на самом здании – мемориальная доска. Изданы поздние стихи Русакова, воспоминания о нём. С 2009 года проводятся Русаковские чтения. Учреждена медаль «Поэт Евдоким Русаков» – её присуждают «за пропаганду творчества» поэта, а также «литературные достижения, благотворительную деятельность». Несколько лет назад в сквере рядом с Домом культуры открыли памятник: в кепке, сдвинутой на затылок, за гриву золотых волос, с усталой грустной улыбкой на грубом крестьянском лице, изрезанном вдоль и поперёк морщинами, никогда прежде не виденный, но до боли знакомый человек смотрит мимо тебя, в какую-то свою, ещё неведомую нам, даль. И летят сверху, на отвесной каменной стене, два журавля – он и она – золотые; и колосится снизу назревшая, истомлёно поникшая пшеница – золотая; и проглядывают приветливые солнышки ромашек – золотых…

Но, конечно, главным, по-настоящему достойным почитания, остаются стихи. Без них выросло вот уже не одно поколение – и это тот самый динамит, один из связки, заложенной безвременьем, который когда-нибудь обязательно рванёт.

«Кто я? Быть может, колокольчик в негромкой музыке земли…» – просто, как выдохнул или вдохнул, много лет назад написал о себе поэт.

Давайте остановимся на мгновение, вслушаемся в эту негромкую музыку. И кто знает, может быть, колокольчик Евдокима Русакова, «дар Валдая», снова зазвучит на русской земле.

Август 2021 г.

«Земли печальный сын…»

К 90-летию со дня рождения Виктора Баянова

И фамилия у него славная, песенная. И стихи, исполненные той дивной прелести, от которой мы давно отлучены, как от груди матери. И от этого, без телесной осязаемости всего родного и близкого, плутаем в сумраке своих неживых книжек, слепо тычемся, как щенки, всё ищем забытый запах тепла, молока, жизни. И редко, лишь по большому и счастливому случаю, находим – в поэзии былых мастеров. Ибо только в ней, как в янтарной смоле, залипают все эти священные для нас предметы и смыслы, без которых, кажется, нет нам просвета. И сами мы без этого всего, без ясного свечения высокого поэтического слова – никто и, пожалуй, ничто на земле, сердца нам студит бумажный холод страниц. И вдруг что-то такое напряжет слух – не то пасхальный трезвон, не то окрик отчей речи, и тревожно оглядишься окрест, и не то что рассудком, а, как говаривал Гоголь, – «всем, что у тебя есть», почувствуешь себя русским человеком, и невольно подашься вперёд – навстречу этому звону, этому окрику, вообще той сродности, в какой ты расслышал себя среди сотен и тысяч других голосов мира и через неё, эту сродность, может быть, впервые научился по-настоящему любить и свой род, и народ, и свою печальную Родину…

Теперь не знаю – в шесть ли, в семь ли,

А может быть, чуть-чуть поздней? —

Я полюбил вот эту землю

И всё цветущее на ней.

Иные равнодушны к рощам,

А мне бы снова в дебри те,

Где я учился