Житейная история. Колымеевы - Андрей Александрович Антипин

Вспоминались любимые стихи:

Не видно птиц. Покорно чахнет

Лес, опустевший и больной.

Грибы сошли, но крепко пахнет

В оврагах сыростью грибной.

………………………………

А в поле ветер. День холодный

Угрюм и свеж – и целый день

Скитаюсь я в степи свободной,

Вдали от сёл и деревень…

(Подумать только, Ивану Алексеевичу было всего девятнадцать, когда он вышагал эти строчки, которыми восторгался сам Толстой!)

…И вот Шарик – старик. Сякнет, садится, боком валится в траву, подминая под себя стебли, словно ищет вечного упокоенья. Ждал его на опушке. Думал о том, как это несправедливо: он постарел, а я ещё нет. И что его скоро не будет… Посмотрел потом на него. А он как будто всё понял. Тоже посмотрел на меня, подняв низко опущенную голову, и тяжело так вильнул хвостом. Всего лишь раз-другой.

Забытая строка

Вычитал в школьном блокноте: чист, как молодой маслёнок. Написано простым карандашом и, уж конечно, не за писательским столом, которого в ту пору как такового не было, а на острой юношеской коленке…

Поэзия, только она даёт ощущение нравственной чистоты. Только зная и любя её, человек вправе сказать: я чист, как молодой маслёнок!

Плуг

Нашёл его в один из дней минувшего лета, когда искал грузди в перевесовских лесах за валами, за полями, за покосными лугами. Не сразу сообразил, как он очутился среди деревьев, каждому из которых не меньше тридцати лет. Да и кто бы мог предположить, что в недалёком прошлом на месте этого леса была пашня, туда-сюда ходили трактора, таскали плуги, бороны, сеялки. Однажды этот плуг отцепили прямо в поле, в конце борозды, – там, где становалась колхозная бригада. Наверное, планировали вскорости забрать. Или оставили до будущей весны, когда бригада снова придёт в эти дальние поля по ту сторону Лены. Но началась перестройка, всё пошло ко́сом – и не только брошенный плуг, но и страна стала никому не нужна. И вот стоит он в молодом лесу как памятник государству, которого уже нет, а эти берёзы и осины – словно венки, возложенные к подножью…

Постоял рядом, приложив руку к забытому, ржавому, с некогда нашлифованными до зеркального блеска, а теперь потускневшими лемехами. Подумал о том скорбном, что выпало на долю русской пашни в конце двадцатого века. Набрался вековечной мужицкой силы, распахавшей здешнюю тайгу, поднявшей наши северные земли. Запомнил это отныне сокровенное и святое для меня место – и пошёл, чтобы писать свои книги и однажды оставить карандаш в конце исписанного листа, как плуг на пашне, и уйти в ту же землю, полную холода, льда, вечности.

Зачем?

Что-то мистическое в речных берегах поздней осенью, когда листва опала, грибы и ягоды в лесу за Леной отошли, а блесна снова и снова цепляет паутину мёртвых водорослей, и делать, в общем, нечего, разве что жечь костёр из ольховых сучьев, а под вечер сплавляться в лодке на ранние огни посёлка. Посыплет на воду докучный дождик – как будто подошла и кормится рыбья стая, сверкая серебряными ртами. И в который раз поймаешь себя на мысли, вернее, на всегдашнем беспокойстве: а ну как у рыб есть разум? И что, интересно, они думают о нас, людях, скажем, о тебе, меланхолично забрасывающем спиннинг то ближе к берегу, на мелководье, а то на стремнину, к зиме тем более быструю, текучую, словно торопящуюся донести свои воды до океана?

И курлычет в пасмурном небе ворон; плачет, кружась на фарватере, одинокая чайка, похожая на ком взбитой пены; мигает в первых сумерках красный маячок навигационного створа; зыкает, колеблемая напором воды, бакенная цепь… И не ты, сегодняшний, а тот, давнишний, говорит из дальнего далека, и тебе слышно, да так, как если бы это и ты говорил, проникаясь вместе с ним, вчерашним, нездешней тайной, доверенной вам обоим: одному – гениальными строчками, тебе – и поныне живой тоской, которая в ином теле, при иной судьбе, при другом даровании родила бы, пожалуй, этот мучительный выдох:

Зачем я не птица, не ворон степной,

Пролетевший сейчас надо мной?

И ведь, действительно, зачем? Не ворон, не чайка вот эта, не изумрудная щука, которая преследовала медный лепесток до самой лодки, но в решающий миг извернулась и уплыла, полыхнув в свинцо-синей воде молочно-белым продолговатым брюхом. И, может быть, навсегда унесла отгадку на все твои вопросы, оставив тебя наедине с твоей тоской, с этими угрюмыми берегами, с вечной тайной и бесполезными попытками её разгадать.

Над лесным склоном

Ночью был шквальный ветер, скомкал и унёс последние листья. В лесу сразу развиднело, будто каждый куст, каждое дерево вычесали мелкой гребёнкой. Зато резче пни, корни, горелая валежина, пустое осиное гнездо на ольховой ветке.

…Когда спускался от заброшенной телевышки, длинной металлической мачтой вознёсшейся над тайгой, промазал в глухаря, который клевал гальку на дороге. Заметил его первым, выстрелил малокалиберным патрончиком с разрывной пулей. Шумно взбивая воздух, жирной чёрной кляксой сорвался и утянул под покать, где брусничник и сквозной осинник на месте давних лесосек. А когда я бросился вдогон и посмотрел вниз, ожидая, что пойдёт юзом и с кудахтаньем упадёт, увидел за деревьями, под сопкой, спичечные коробушки домов и стеклянную полосу светлой осенней Лены с плывущим танкером…

И тогда всё смешалось: печаль и радость, боль и любовь, одиночество и страстное желание живой души рядом, восторг жизни и боязнь ранней смерти! И кто-то тот, кто прежде жалел, берёг от особенно сильных потрясений, теперь словно проехал с опущенным плугом, распотрошив душу и разрушив всю корневую систему, но зато и отвалив драгоценный пласт.

В такие дни

Посыпалось ещё вчера, а утро встретило обильным первозимком. Он пышен, пахуч и легко бороздится под ногой, глыбясь творожно-белыми воздушными развалами, когда идёшь по утреннему лесу и мягко хрустишь заснеженными листьями. И какой-нибудь окостеневший штырёк – пенёк от срубленной новогодней ёлки – чернеет в снегу неувядаемой памятью о человеке, который прошёл здесь за много лет до тебя…

В такие дни хочется жить долго-долго, вставать с петухами, писать очень нужные людям стихи и рассказы, печатать в районной газете, бережно скрепляя вырезки архивным сшивателем.

Жёлтый свет

Снежит. Дует холодный ветер.