Житейная история. Колымеевы - Андрей Александрович Антипин

– Да какое хозяйство?! – говорит. – Мужик на вахте, сама едва управляюсь… Одна КРС[3] у меня!

Всё записала, постучалась в избу напротив. Открыла старуха Аксёнова.

– Да какое хозяйство?! – говорит. – Старик умер, сама едва ползаю, за заплот держусь… Одна коровушка у меня!

Конский волос

1

Одна модная тётка-психолог учит богатенькую дамочку:

– Вам нужно систематически внушать ребёнку, что деньги зарабатываются суммой полезных усилий, поэтому тратить их нужно це-ле-со-обра-зно! К десяти годам у человека должна быть активирована эта опция…

Но дамочка всё равно жалуется, что любимому чаду сколько ни дай – спустит за миг.

2

Иные привнесения из чужой культуры – словно конский волос, вживлённый в разрезанную пятку лесковского очарованного странника…

Неужели мы полонены?

3

…А бабушка говорила (когда кулачили на жвачку):

– Она ведь трудов стоит, копейчонка-то!

И долго выскребала со дна гаманка. Некоторое время не отдавала, держала в руке, надеясь, что побоимся Бога и не возьмём. И так активировала эту опцию, что до сих пор совестно за своё вымогательство.

Русское слово

Бабушка рассказывала:

– На Забо́рье – бор. На бору бугры: на бугре брусника, под бугром – черника. Всё-ё дивились!

…После её смерти хотел написать: «С тобой, бабушка, ушли твои песни!» Но сам себя и осадил, вспомнив, что бабушка была из той породы сибирских старух, которые выговариваются не песнями, а устными народными рассказами. В них Лена-матушка заливалась по большой воде на кладбище, девки кричали: «Перевозу! Перевозу!», парни весело отвечали: «А где зимой были?!», и по лесной дороге ехал чёрт на лошади, во тьме за стеной избушки горели жёлтые огоньки, ржала испуганная кобылица, старик Фока зажигал последнюю свечу и крестился, а на рассвете надевал и́чиги, брал ружьё и уходил под Но́шену гору…

Может быть, потому я и вырос писателем, что однажды бабушка склонилась надо мной, как будто само Русское Слово встало у моей колыбели.

За холщовый мех

1

…Мечтала выучиться на «фельшера» – «коровушек лечить». Потом своим ли хотением, по совету ли, но сделала поправку, навострилась в Киренское медучилище.

– Папа не пустил! Меньших-то надо было поднимать…

Зла не держала. Родителей называла только так: папа и мама.

…Пошла на жатву, на другую колхозную работу. В апреле – ещё по снегу – пилила в тайге швырок для пароходов («Чирки́[4] примерзали к ногам!»). Не всегда поспевала. Председатель грозился сослать на Соловки.

– Ну гляди, Павел Фёдырыч, не заглянет два солнца в оконце! – сказала тогда.

И точно: года не прошло, как сняли за перегибы.

…Вскоре устроилась избачом. Ездила в райцентр на конференцию культработников, повязывалась новым плисовым платком для общего фото. Уже была семья: муж, четверо детей. Ходила пятым…

– Две печки топила – железную и кирпичную! Сама дрова колола-носила. В мороз – попробуй-ка!

…Год или два до выхода на пенсию мыла в сельсовете полы.

– Ни одной бумажки со стола не взяла! Сейфов от меня никто не закрывал, не было такой моды!

…А сейчас, что бы ни стряслось, – она одна крайняя. Как Наумов умер – с того и пошло.

– Гнут, как талинку! Пенсию мою забирают да ишо командавают…

…Сегодня ссора произошла потому, что схаркнула на тротуар и растёрла галошей, а дочка увидела в окно.

– Прожила век за холщовый мех! В стужу без варежек ходила, а теперь в тепле мёрзну. Собралась бы и ушла, да к кому пойдёшь?..

2

Ночью старуха поднималась, выходила в сенцы, прикладывала к лицу капустный лист.

Материя

В сентябре прощально посветило, запахло ссохшейся на окне шкуркой мандарина. И старуха, согревшись от стекла, как от линзы, с раскачки снялась, поковыляла на крыльцо, стукая магазинским посошком со стоптанной резиновой галошкой.

Умостилась на обувной полке, сдвинув башмаки и невнятно, впало поглядывая на жёлтый от солнца квадрат двора, похожая на старую нахохленную птицу.

Так просидела до вечера, сцепив руки на посошке. И всё это время надоедные осенние мухи ползали по ней, как по чему-то неживому наподобие пня или камня. Они садились на лицо, уши, кишели в волосах, сновали по вязаным носкам в области пальцев, где шерсть свалялась частыми катышками. И хотя мух было много, старуха их не сгоняла и, скорее всего, даже не чувствовала, словно в самом деле стала пнём или камнем.

И было это так, как будто человек, уходя, не умирал совсем, но возвращался в элементарную материю, становясь равносильным самой природе, и ещё на переходе из одного состояния в другое бессознательно напитывался вечным покоем и невозмутимостью к малым горестям, что омрачали ему закатные дни.

Что впереди?

Набрал из ручья – ледяной, стеклянной, с живыми песчинками на дне.

Одно время (в моём детстве) бежала по алюминиевой трубе. Началась лихорадка с цветными металлами – по железной ржавой. А нынче и эту выворотили, увезли на «Вторчермет», и теперь струится по обломку шифера, оксидно-зелёному от тины…

Что ещё ждёт тебя, Россия?

Кончается вода

После выступления в центральной городской библиотеке отказался от ужина. Ушёл в номер, с трудным стариковским сапом взбираясь по лестничным ступеням и не меньше минуты отдыхая через пяток-другой. Лежал пластом на своей кровати у окна. Принимал таблетки: сглотнёт одну, шумно отхлебнёт из кружки, засечёт время – и снова лежит, зажав в руке массивный «нокиа» с большими рельефными кнопками. Время от времени подносит к глазам, тюкает в кнопку, чтоб засветился экран, сверяется с графиком – и снова за таблетку, уже другую. Их несколько. Разложены на столе с заданным интервалом, словно пули разных моделей при снаряжении патронов. Есть плоские, есть в виде горошин, а есть и капсулка, красная, точно капелька крови…

– О, белка! – в очередной раз привстав за таблеткой и глядя в окно с виднеющимися за ним верхушками осин и сосен.

Перед сном читал, надев очки и воспалив лампу – белую энергосберегающую луковку на длинной, как у лебедя, шее. Но и потом долго не спал. Гнездился, переваливаясь с боку на бок, и то подкладывал вторую подушку, то подтыкал одеяло. И лишь когда натянул шерстяные носки на собачьем пуху, успокоился, лёг и засопел, должно быть, и во сне покоряя свою лестницу, последний пролёт – самый тяжёлый.

Проснулись на рассвете оттого, что искал телефон. Вывернул карманы, перекопал постель и даже обвёл тросточкой под кроватью.