Житейная история. Колымеевы - Андрей Александрович Антипин

вёдрами в руках и горбовиками за спиной. Мужики, бабы, дети. Из тайги – медведи. От деревенских – пестрота разноцветных пластиковых вёдер и шум. От медведей – ископанные муравейники и намятые в кустах поляны. От тех и других – тропы. Всё утро в молодом осиннике рядом с валами злобно тявкает «звонок» – маленькая домашняя собачонка, которую кто-то взял с собой. Кто там – человек или медведь – неизвестно. Да это и неважно. Никто не обращает внимания. Дядя Коля бабки-Варин сидит на колоде и рвёт рясную красную смородину прямо в горбовик, подсыпая листьев, чтобы досадить старухе, которой предстоит обдувать на противне и катать по ягодке утиным пёрышком. Проходишь мимо в сторону лая – с самым серьёзным видом напутствует:

– Поднимешь мохнорылого – гони на баб или на сенокосчиков!

…Кто-то скажет, что о чём-то таком писали тысячу раз и что ничего в этом нет. Да, наверное. И писали, и ничего нет. Всё это так. Но бывает у русского в жизни, когда всё – впервые, ибо впервые – до слёз. Тогда увидишь иван-чай на месте вековой тайги – и многое узнаешь о жизни, о смерти, о наших стараниях. А услышишь родное словечко – и полюбишь свой народ, словно встретились на узкой тропинке. И вот уже небо не столько низкое, сколько близкое, и смородина, как встарь, рифмуется с Родиной, и рифма ничуть не истрёпанная, западает в душу и горит, как эти красные ягоды на валах по ту сторону Лены, по эту сторону Леты. Отныне если даже и упадёшь, всё это с кем-нибудь опять повторится, как и до тебя повторялось не раз! Пусть и следа твоего не останется, но будет жить эта печаль, а с нею и русский человек. И собака, как прежде, будет лаять в осиннике, и не ты, кто-то другой пойдёт на её лай, но вдруг остановится и поймёт, что всё это когда-то происходило. И улыбнётся, покусывая горькую травинку.

Травой и телом

1

Ехал на велосипеде в тонкой нейлоновой рубашке, которая приятно холодила тело, как если бы его обложили свежескошенной травой. А кусты черёмухи, ссутулясь над дорогой, обдавали вечерним трепетом, теплом листьев и самого дерева, напитавшегося за день солнечным светом. Особенно контрастно трепет этот и это тепло чувствовались теперь – в час, когда земля уже источала ночную прохладу, а я ехал в нейлоновой рубашке. Ехал, в общем, от куста к кусту, словно от одной точки сконцентрированного тепла к другой. И для большего счастья, для пущего ощущения свободы и полёта не хватало одного – сигареты, чтобы с отмашкой курить на встречном ветру.

2

…На днях мама – с намёком:

– К нам в школу учительница приезжает. Девушка!

– И что? – спрашиваю.

– Ничего, так просто сказала! – А сама смотрит.

И у самого уже – то же ощущение полёта, что и во время езды на велосипеде! И прежнее желание – только не сигареты, а приезда этой не знакомой мне девушки. Этого встречного ветра в моей жизни. Возвращённых семнадцати, тепла рук, прохлады свежескошенной травы…

3

Как там у Гандлевского?

«Казбечину» с индийской коноплёй

Щелчком отбросив, вынуть парабеллум.

Смерть пахнет огородною землёй,

А первая любовь – травой и телом.

Краткий роман

…Была чуть выше, более всего – встав на каблуки. Любовалась собой, идущей над. Плывущей поверх моей коротко стриженной. И там, на крыльце, когда заворотил, – змеёй взвилась, оплела, ртом, языком жалящим настигла, впилась и не пускала, пока дядя Вася не зажёг свет и не буркнул из сеней: «Ну вы чё тут, мышей ловите?!»

…Любил, когда кормила из рук, сидя за спиной и обжав тонкими, как у кузнечихи, коленями. Голову кладя на плечо. Поднося к губам сочащиеся арбузные нарезки и командуя: «Скажи „а-ам“!» И не было прекрасней удовольствия, чем забирать ртом эти красивые смуглые пальцы, ссасывая сладкие капли. Целовать подушечки, ноготки, ласково царапать зубами. Смущать: «А теперь – где?..» – и самому смущаться её босым великолепьем, сняв, как шкурку с омуля, золотистый чулок.

…Всё в ней точно соединялось металлической спицей в узле её каштановых. Казалось: выдерни, как вилы из сена, – рассыплется воздушным, чутким, летним, и ветром отвеет всё ненужное. Повалится в руки всеми своими распущенными. Позвонками девчоночьими, птичьими. Стекольным холодом кожи. И всякий раз требовательно отстранялась, стыдливо застёгивалась, заведя руки между лопаток. Сидела волчонком, ершась и щерясь: «Ничё-ё!..»

…В тот вечер слушали музыку, как волшебной ниткой, соединённые маленькими наушниками, одними на двоих. Неожиданно сколупнула свой динамик из уха. Стряхнула босоножки. Одну, другую. Залезла с ногами на кровать. И стало слышно, как в кнопочке, свисшей на проводке, томясь и тесня друг друга, толкаются далёкие голоса.

– Я – сама… – Когда поднырнул, вздел её светло-зелёное и долго, щедро поцеловал в загорелую, с пушком, шелковистую кожу с внутренней стороны бедра, затем – в сетчатую полупрозрачную ткань, запавшую волнующей чёрточкой. И сама, действительно, выгнулась, скомкала быстрым движением, отщипнув большими пальцами обеих рук, и, словно бабочка крылья, разложила поджатые в коленях ноги.

…Лежали потом, пустые и усталые. Налипнув друг к другу влажной кожей, как две скошенные по росе травинки. Головами дышащими склонясь. Засыпая. Себя забывая…

Обманываясь тем, что это – навсегда.

Варные дни

Над осиновым леском – солнце. Красное, длинное, как свешенный язык. Ветром теребит верхушку (уже потускневшую, но ещё не слежавшуюся) на днях смётанного зарода. Пыль на крыльце и в сенцах. Жажда грозы. Она вчера погрохотала вдали, но посёлок обошла стороной…

В среду докашивали. Нынче собирали. Травостой – никакой. Чахлые редкие былинки. Сгребли на одной лужайке – с горем пополам, но выросла копёшка. Сграбили на другой – и того нету.

– Пустоту скрести, – сказал бы дед.

К обеду и подавно не продохнуть от жары. Нетёсовы от мала до велика в белых косынках, отчего так исключительно бронзовы их лица и шеи. Управились, поставили в валки – она, сама, уходит проверить хозяйство, ребятишки Кешка с Тонькой отпрашиваются на речку, а Нетёсов заводит мотоблок, принимается за нескошенные делянки. Идёт по лугу, а под ногами у него взрываются облачка пыли, когда срежет муравейник или набуравленную землеройкой горку сухой земли…

– Варны́е дни, – сказала бы бабушка.

«Дзинь! Дзинь! Дзинь!» Черниговский Петька катится на велосипеде, полиэтиленовый двуручный пакет с обедом надет на руль. Окликает Фомичёву Татьяну, уже немолодую приезжую женщину (она ворошит сено на задах, за избой, то