Житейная история. Колымеевы - Андрей Александрович Антипин

Вообще, грустно. С детства не любил праздников, тем более таких вот – с казённой помпой, с благодарственными письмами по случаю, с речами, с целованием тружеников тыла и распеванием пошлых песенок:

Ты меня любишь?

Из первого ряда (в котором полно учителей, в основном – старше сорока) – дружно, азартно:

А-га-а!

Снова со сцены – игриво, вертя кобыльим задом:

А ты со мной будешь?!

Ещё громче, ещё согласней в ответ:

А-а-га-а-а!!!

…С огромной болью чувствую старение, уход грядущий, бесконечный чёрный тоннель впереди да белую маковку лесной черёмухи, которая, пожалуй, одна лишь помашет вослед. И никогда так тяжело не переживаю одиночество, как в дни народных гуляний, которые на поверку и не гуляния никакие, а вот уж истинно – массовые мероприятия, бесовская сбегщина на скорую руку. Тогда – ржач у клуба и праздничный салют в небе! А старухи идут, прижимаясь к заборам. И всё тише поёт моя дудочка. Всё громче печаль оттого, что не с кем разделить радость от её едва слышного пения. Безжалостней скорбь, ведь и саму дудочку передать некому…

Бог мой, кому они подпевают?

Босиком по траве

Вчера наконец-то был хороший дождь. Налил бочки и даже немного пополнил реку, которая от засухи двух минувших недель совсем приуныла, и танкеры идут, на перекатах со скрежетом бороздя дно, взбивая винтами шлейфы мутной воды. А нынче с утра – свежайший ветер! Как в сентябре. И яркая-яркая густая синева, тоже почти осенняя. Мокрая зелень – повсюду. Рябая от мелких волн и точно засвинцевевшая Лена. И ни одной тучки весь день! Спуститься к реке – лодки, чайки, бакены. Ветром пенит на спине выпущенную рубашку. Рубашка хлопочет, холодит. Ощущение сильное, тревожное, умаляющее…

И что-то тоскливо, как всегда накануне осени. Всё боишься что-то важное потерять, и знаешь, что каждый миг теряешь, и ничего поделать нельзя. И снова душит неудовлетворённость собственной жизнью, в которой никем ни для кого не стал: ни матери любимым сыном, ни женщине любимым мужчиной, ни читателю любимым автором.

Хочется снять кроссовки и босиком, как в детстве, уйти по траве.

Робинзоны

Больше суток то накрапывал, то лупил, клохча в жёлобе, дождь. И вот с вечера перестал. А сегодня пасмурно, мозгло. Лес курится, главным образом в распадках и на склонах сопок. Деревья тёмно-зелёные, глянцевые, как на цветной фотобумаге, ещё сырой от проявителя, и какая-нибудь облезлая, тем больше почерневшая сухостоина с треснутой корой графически выделяется и на самой вершине соседнего хребта.

Дождя нет, но временами сеется мокрая пыль. Без ветра дрожат листья рябины и некоторые уже сворачивают на осеннюю желть с характерной кирпичной краснотой, похожей на ту, что бывает на коже от горчичника. На листах капусты перемигиваются хрустальными горошинами капли вчерашнего дождя. А у забора едва зримо колышется кусток полыни, и если растереть в пальцах, повеет пронзительным, горьким, таким, что спай в горле…

А всё-таки жизнь прекрасна, кто бы что ни говорил и как бы сам ты ни заблуждался в иные мгновения! И сколь грустно оттого, что дни её скоро проходят. Вот и пролистывая сейчас фотографии, беспорядочно сохранённые в компьютере, невольно вздохнул: одни снимки – двухнедельной давности, другие – двухгодичной, а никакой разницы нет. Всё как будто вчера было: текла вода в весеннем лесу, бежала собака по лесовозной дороге, а бабочка сидела на пороге рыбацкой избушки и, казалось, жмурилась от утреннего света, бьющего в открытую дверь, как мы щуримся от него, рождаясь, и так до кончины, когда дверь закроют.

Ещё раньше, с утра, посмотрел «Робинзона Крузо» в экранизации Говорухина, с Куравлёвым в главной роли. Фильм наивный, простенький, но сыграно и снято талантливо, с сердцем и душой. И столь предельно близок теперь человек на безлюдном острове, хотя мальчишкой, когда читал книгу, не замечал никакого родства! И полынь ещё так пахнет после дождя, и Земля с этим вот посёлком на берегу Лены тем дороже, что не навсегда дана тебе. И все мы, в общем, в известном смысле робинзоны, живущие в ожидании возвращения, так что, отправляясь в путь, пожалеем, быть может, лишь об этом запахе полыни как невещественном признаке того, что мы всё-таки были.

Деревенская этимология

1

Плавали с Жекой Симоненко в Малиново – ловить щук. Лодку брали у тётки Раи Логиновой, которая и по сей день живёт на Береговой. Лодка была дырявой, мы с Жекой попеременно гребли или консервной банкой отчерпывали воду, и Жека с восторгом орал:

– Как в дуршлаге!

…Было нам тринадцать-четырнадцать. Спиннинги у нас были ещё советские, с поточенными пропускными кольцами, сквозь которые протекли многие километры лески. Расхлябанные инерционные катушки сбоили, клинили в самый неподходящий момент и делали «бороду», как у нашего трудовика. Сама леска была толстой и грубой – легендарная «Клинская», не единожды, после бесплодных попыток её распутать, перебитая камнем, а от этого вся в узелках, как провод телефонной связи на поле боя. Увенчивали наши спиннинги внушительные медные или латунные блёсны из покупных наборов «Рыбалов-любитель». Тяжесть материала давала то преимущество, что даже в ветреную погоду блёсны не парусили при забросе; правда, при этом рыскали у дна и частенько цеплялись за камни и коряги. А щук в Малиново было столько, что редко мы возвращались берегом Лены без самодельных куканов из талиновых рогулек. На такие мы обычно снизывали травянок – небольших молодых щук, а то и взрослых крупных с зубами-шильями и жабрами, как бритвы. Щуки, пока мы шли к лодке, блёкли на вечернем солнце и усыхали, отчего выглядели меньше, чем были на самом деле. Но всё равно с парома, перевозившего доярок, нам кричали:

– Куда рыбу деёте, рыбаки?!

Малиново на правом берегу, и в те годы на тамошнем угоре стояла летняя ферма, куда в начале июня переправляли часть совхозного стада, чтобы осенью, с наступлением холодов, доставить обратно. Рядом с фермой в реке водились щучьи гнёзда, все об этом знали, в том числе мы с Жекой. Только нам не было ведомо, почему щуки табунятся здесь, а не где-нибудь ещё. Но дядя Миша Чупров, у которого мы заимствовали вёсла, как-то объяснил, что скисшее молоко доярки выливают в Лену…

А