Житейная история. Колымеевы - Андрей Александрович Антипин

– Ну как, Татьяна, покос? Зашибись?!

Торопится к отцу, который ещё с утра подшаманил свой старенький «Беларусь» и поехал грести. А тот, подняв гребь за бывшей силосной ямой, возле электроподстанции, курит на поляночке, положа на голову лопуховый лист…

За Петькой шпарит младшая Инга – в голубеньком платьишке, в тапочках на босу ногу. С куском солёного хлеба в руке. Русая, соломенная! Зовёт бычка, пасущегося на меже:

– Бы́ча, бы́ча! На-ка чё дам…

Томшина со своим Оковалком обчесали покать у свинарника и теперь отдыхают в тени за уазиком, распахнув обе дверцы, дабы тень была просторней. Сидят прямо на траве, выпростав ноги из нагревшихся галош. Пьют из термоса. Едят облупленные яйца с жёлтыми солнцами внутри. А выше по логу гребёт неизвестная городская мадама, вся в белом, в белой панаме, в белых шароварах…

– Всюду родимую Русь узнаю, – сказал бы Некрасов.

Песня

Пробрело на пастбище деревенское стадо, харкнул выхлопной трубой трескучий мотоцикл пастуха, скрываясь в лугах за огородами, осела пыль на дороге – поехали с Петрованом за сеном.

Заезжали за телегой: кондовый пятистенок на фундаменте, янтарно-красные – из морёных лиственниц – столбы ворот с парадным двускатным козырьком, на каждой доске выбрана по краю изящная фасочка. Сбоку – кнопка электрического звонка, накрытая лоскутом резины. Петрован нажал – отворила женщина в цветном, напоила из ковша, а пока пили, вынула затычину – мощный деревянный засов. Ворота, как створки ларца, разомкнулись: подворье раздольное, ладное, с летней кухней-поваркой в центре, с собакой у амбара и гроздьями сверкающих склянок, надёрнутых на штакетник. С крыльцом – высоким, синим, остеклённым с боков, чтоб не секли дождь и снег! Живи, как говорится, и радуйся, имей жену, детей, не пей, не будь писателем, приходи с пашни – уставшим, но с толком прожившим день, сиди на пуфике у порога, закрыв глаза. И доча, шлёпая босыми ногами, подаст кружку молока с кремово-жёлтой пенкой по ободочку…

И снова меня разбередило: русский быт, старые наши избы, ум былой крестьянской жизни! Но и разрушение всего, невозможность окликнуть, придержать за рукав, поклониться в пояс и сказать: «Останься! Ноги мыть буду…»

Спасибо, день разгулялся по-летнему жаркий, с солнцем и облаками, с граем воробьиным и лаем собак. Уже не ночной влагой, а пылью пахло от вчерашней кошенины. Воздух гудел, живя жизнью тысяч насекомых. На луговине за перелеском, где когда-то были колхозные, после совхозные пашни, рокотал самодельный трактор с фанерной кабиной. Это Осипов косил свою деляну. Косилочные ножницы блестели, нашлифованные, сквозь зелень никнущей травы. Хотя какая зелень на солнечном юру – слёзы одни, лишь с большой площади и наберёшь, а чаще скребёшь пустоту, волоча ещё на корню иссохшие былинки или кудлы свалявшегося мышиного гороха с чёрными впалыми стручками…

Петрован, пока мы размётывали копны и сгружали в телегу, всё смотрел, как Осипов косит. Заметив, что меня привлекло его внимание к такой, в сущности, обыденной картине, смутился и, словно в оправдание себе, сказал:

– Милое дело – роторная косилка! Ею и этот сосновый подрост на пашнях скосить можно. Чё не можно-то? Скосить, так оставить, за год-два перегниёт – ещё даже лучше родиться будет. Рожь ли, пшеница. Попрёт, как на опаре…

Вывезли и отметали в сеновал первую телегу – собрались за второй, тем более что солнце было ещё высоко, да и погода позволяла. Но возница наш отлучался, а вернулся гораздо веселее, чем ушёл, вдобавок с неистребимым желанием высказать каждому встречному-поперечному, кто тот есть на самом деле. Словом, пока-а завели с ним, пьяненьким, заглохший и уже остывший «Беларусь», испробовав дюжину свечей зажигания, которые забрасывало топливом, так что исчезала искра; пока-а Петрован накурился до посинения, сидя на лавочке возле дома и бахвалясь тем, что просыпается первым в деревне, между тем как вшивая интеллигенция вроде меня вытряхивается из постели, когда все петухи осипнут; пока-а напился чаю у сеструхи, к которой его повлекло по какому-то якобы неотложному делу… «Смеркалось. Петрована всё не было…» – можно было бы написать в рассказе.

Рассказа, впрочем, тоже нет, притом что уже не раз и вставало, и садилось моё солнышко, и вместе с ним то подступала, то уходила не солоно хлебавши любимая с детства деревенская Россия. А я всё молчал, не находя слов ни для встречи с ней, ни для расставания и мучась тем, что нечем ответить мне на её избы, ворота, женщин, морс в запотевшем ковше, и больше всего боялся, что так-то вот однажды если не захлебнусь в часы её прилива, то упаду с порванным сердцем, когда она снова станет отходить, и не спою её так, как могу, как надо, как обязан спеть и, может быть, ради этой песни живу на земле.

Всё тише дудочка поёт

Со стороны ДК – музыка: празднуют День села. С нулевых повелось – справлять каждое лето в последнее воскресенье июля или, как нынче, в первую субботу августа. Старики сказали бы: «Имя́, падлым, на пашню надо, а не костьми дрыгать!..» Но старики поумирали, пашни – заросли, ни словам, ни земле никакой веры. Зато уже с утра над центральной улицей – белые, синие и красные ленточки на шпагате, от столба к столбу. Трепещут на ветру. Уличная сцена, пристроенная к глухой стене клуба, украшена воздушными шарами. На неё вынесли громоздкие, ещё советские усилители звука, чтобы и в Москве знали: в Казарках пальцы веером и дым коромыслом.

Под вечер к клубу идут и идут, а ребятишки бегут, теряя шлёпанцы. Вот столпились на пустыре, где в девяностые сажали картошку, а с недавних пор открыли дворовую танцплощадку с рядами лавок напротив сцены. Чадят мангалы – дымные, едкие. И уже кое-кто ходит с первыми горячими на деревянных шампурах. Дети прыгают на воздушных подушках – специально привезли из города, 150 рублей за 10 минут пользования, или покупают в палатке сахарную вату на палочке, рвут сладкое облако, вгрызаясь до ушей. Коммерсанты выставили товары, состыковав столы длинной чередой. Жёны рыбаков соорудили прилавок из картонных коробок, торгуют копчёными хариусами (80–100 рэ за хвост). Взрослые глычат водку. Молодёжь – пиво и коктейли. Из районного Дома культуры пожаловали гости – гвозди вечера. Опаздывают, курят на ходу. Артисты – в помятых брючках, с дряблыми носами и крупными порами на спитых лицах. Артистки – лохматые, хриплые, толстые. Приплясывают, как проститутки на морозе, горланят Пугачёву и Стаса Михайлова. Старухи, послушав песню-другую, разбредаются