Житейная история. Колымеевы - Андрей Александрович Антипин

Азат, пожалуй, и не помнит, ловко гарцуя между редких нынешних коров, телят и низкорослых, со следами вырождения, быков. В прочее время работает здесь же, при сельхозартели, скотником, либо чем-нибудь ещё помогает по хозяйству. Зарплату получает продуктами и моло́чкой – сливками, творогом и молоком. Иногда – в счёт будущих выплат или накопившейся задолженности – толкает впереди себя телёнка, намотав на руку хвост. Когда перепадает деньгами, Азат запивает, и племянники с племянницами ищут его по посёлку. На другой месяц денег не видит, их по сладу с хозяйкой забирает Назима – сестра Азата. И он устраивает небольшую забастовку, но через день-два – снова в лугу или на скотном дворе…

После обеда он подъехал к реке напоить лошадь и заодно узнать, который час. Услышав «без десяти четыре», улыбнулся обветренным лицом.

– А то, – говорит, – рано пригоню! – И галопом взлетел на угор, а снизу, от воды, показалось – как будто под синее летнее небо взмыл…

Счастливый человек! И часов у него нет!

И когда он уехал – пасти своё стадо, пить молоко из бутылки и есть в тени ольхи хлеб и огурцы, чтобы с закатным солнцем пригнать усталое стадо в посёлок, – я поёжился от мысли: как ужасно было бы, окажись рядом такой человек, который поведал бы об Азате какую-нибудь бытовую мерзость…

Так хочется верить в людей.

Простые люди

Миха Шмурак – горластый запойный мужичок – переплыл в лодке на ту сторону Лены. Горбовик при нём. Два ведра. Собака. Баба. Расправил бродни, перебрёл заводь за галечной косой. Бросил вёдра и горбовик, вернулся за бабой. Взлезла на горб, поехали тихой подводой.

– Ништяк?! – любопытствует Миха.

– Ништя-як! – успокаивает баба.

Оба – уже с утра «весёлые», оборванные жизнью, о её железные зубы. Миха – отсидевший за убийство собутыльника, которому стёр лицо кирпичом. Также о нём болтают, что опоил и утопил в реке Саню Белого. Она – хромоногая и страшная, губы – как синюшное мясо. Волосы мочалкой. Не идёт – чепа́ется (как если бы шла по мху на длинных каблуках). Высватал в городе, куда его таскало в один из загулов. Живут в благоустроенной трёшке рядом с котельной, вместе с Михиной престарелой матерью. Вяжут носки-варежки, сбывают за курево и водку. Кроме того, Миха, набравшийся в лагере уму-разуму, чинит пенсионерам телевизоры и подшивает валенки морозостойкой резиной. Но главное в нём другое, а именно умение рисовать. Это у него с детства, годы отсидки лишь развили безусловный талант. Пишет незатейливые картины: небо, река, кораблик. Лес. Крест на угоре. Всё – грустное, чуткое, нежное. Но чаще обходится шабашкой вроде покраски заборов или подновления табличек на бесхозных могилах. Напиваясь, Миха орёт на весь посёлок: «Богома-аз я! Богома-а-аз!» Почему богомаз, не объясняет. Хотя кое-кто свидетельствует, что вместе с другими лагерными Миха участвовал в строительстве православного храма…

И так-то вот, таким-то незамысловатым способом они переправлялись через лягушатник, громко разговаривая между собой. А я стоял в школьной ограде, под синим куполом цветущей сирени, и переживал, что Миха споткнётся и чебурахнется вместе с бабой. Но и когда благополучно перебрели, всё не уходил, наблюдая за тем, как после короткого отдыха на берегу они поднимаются по косогору в лес. И чего-то радовался этим людям, тому, что вот пошли по грибы, ранние в нынешнее лето, первый слой, и Миха перевёз свою любовь на горбушке, и что белая, как патлы убитого им Сани, собачонка убегает по тропинке, а Миха, вылупив глаза, истерично кричит ей:

– Ты чё, рамсы попутала?! Тут же везде отморозки косолапые… Прячься за Люську!

…Простое житейское счастье простых грешных людей, их умение – или смутно осознаваемое желание – жить невеликой жизнью с её грубыми земными праздниками, их способность не задирать нос и довольствоваться малым, их – получается – нравственное смирение, их природная скромность в быту при всём его уродстве и при всей нашей мирской грязи – вот что ещё влечёт и вдохновляет меня в человеке.

Земное счастье

Горбатая, почти обезножившая старуха-хохлушка, мать Михи Шмурака, в прошлом – известная во всём районе доярка. Сидит средь бела дня на пыльном крыльце сельсовета, держится обеими руками за палку, уткнутую острым концом в щель тротуара. И тихо плачет, слушая главного поселкового начальника. К нему бабка Лида пришкандыбала жаловаться на сына: Миха, продав грибы, загулял и погнался за матерью с ножом.

– У-част-ко-вый при-е-дет толь-ко зав-тра! – по слогам, как маленькой, говорит начальник. – Вам, Лидия Андреевна, есть где переночевать?..

Бабка Лида будто не слышит. Смотрит с надеждой, воспаряющей от крыльца к человеку. Ищет участья к своему положению, но и когда человек уходит, – сидит, ждёт. Ругает ноги, которые отказались её носить (а то бы и горя не знала!). Просом просит. На всякий случай шевелит одной, другой. Не слушаются! Плачет, размазывая кулаком. Не хочет верить, что никто не способен ей помочь, даже собственные ноги. А участковый милиционер приедет только завтра…

А Миха – в вельветовой куртке, подвёрнутых броднях и трикотажной «пидорке», с которой не расстаётся даже летом, – идёт спустя какое-то время по улице и поёт блатной шлягер своей молодости:

Ду-ша-а боли-и-ит, а се-ердце пла-а-ачет!..

Его останавливают: женщины – совестя, мужики – пугая старшим братом, который «приедет из города и все воздуха́ тебе, дураку, поотбивает!». Но Миха и слушать не желает, баб игнорирует из принципа, а мужикам сообщает, имея в виду грядущую разборку с братом:

– Да я его нахрапом задавлю!

…К вечеру бабка Лида куда-то уползла; может быть, к соседям. И как же она, которая насилу передвигает ноги, «убегала» от пьяного Михи, когда он с ножом в руке «гонялся» за ней?

Вот тебе и простые люди, простое земное счастье.

Музыка

Спасаясь от постороннего шума, так мешающего писателю, я, помнится, перепробовал многие методы, начиная с обычной ушанки и заканчивая стереонаушниками, которыми затыкался перед тем, как сесть за стол. Но ушанка ничем не помогала, лишь забавляла домашних, координируя их в вопросе моей предрасположенности к психическим заболеваниям. А с музыкой долго не мог определиться, поскольку та и сама мешала, отвлекая мозг, ответвляя мысль на думанье не о рукописи, а о самой музыке.

Наверное, мучился бы до конца дней и мучил домашних, терроризируя просьбами о тишине. Но в один чудесный миг случайно нашёл в Интернете видеоролики с Эстасом Тонне