Житейная история. Колымеевы - Андрей Александрович Антипин

они, эти старые люди, не сегодня-завтра умрут – и вместе с ними умру я, ведь ни в ком больше я не нашёл себе продолжения. Стало быть, на роду написано – короткий век в литературе…

Всё равно что идти в горящие избы! А баба Надя плачет. И я иду в эти избы. И избы – горят.

Национальная политика

На ночь глядя – драка возле клуба. Талантливая. Страстная. С падениями от ударов и взаимными оскорблениями по материнской линии. А главное, не из-за чего. Просто один не туда посмотрел, второй не то сказал, третий не так услышал, четвёртый заорал: «Ты меня уважаешь?!», а пятый раскачал штакетину в палисаднике и ка-ак даст шестому по башке!

– Ты, – кричит, – с моей Валькой нюхался!

Шестой, понятно, мордой в грязь, а седьмой – Валькин брат – бутылкой хря-ясь! Кого хрясь, я не разглядел. Понял только, что пошло дело. Первый на второго, третий на четвёртого, седьмой – растаскивает, а когда надоедает – бутылкой! А пятый, который всех и раздраконил, хватается за мобилу и давай кому-то звонить:

– Казаркинские с глубоковскими зарубились!

Тут шестой очнулся, коленки отряхнул и седьмого цап за шнобель, чтоб оторвать. Спасибо, клубная сторожиха воспрепятствовала, пульнула молнией из электрошокера и ну хайлать во всю челюсть:

– Щас Коршунов-мент на «жу́чке» приедет, все-е-ех в обезьянник увезёт!

На шум высыпали из клуба шмары, подруги этих драчунов. Скорей тягать в разные стороны. А Валька даже туфель сняла на громадном каблуке, пляшет с ним в руке, как на полутора ногах, то одному, то другому звезданёт.

– Я вам, – визжит, – все мо́зги вынесу!

Кое-как развели! Хотя пятый не хотел расходиться, опять взмахнул своей штакетиной, догнал шестого в переулке и снова ка-ак навернёт! Чем-то он ему очень не понравился.

Но и пятого уговорили, немного попинали и унесли. И вовремя! Потому что мне тоже кровь свернули, и пуще жизни захотелось – выскочить за калитку и ударить в прыжке, а наутро стать героем деревенских новостей:

– Слышали, антипинский дурачок отмочил?! Шары закерогазил стеклянные и половину деревни отмудохал! Вот тебе и тихуша, книжки пишет…

А ещё я в очередной раз с удовлетворением отметил, что всё-таки грубый мы народ – русские. Дикий. Пещерный. Правильно нас не любят! Ведь для нас мало по рогам настучать – надо до Берлина дойти, всё разрушить, кумач водрузить и стены неполиткорректными выражениями исписать. Мы уж если за Родину – так насмерть, а за бабу – чтобы клубный штакетник ломался на черепе у врага. Да и врага уронить – недостаточно: треба, чтоб рылом землю пропахал.

Журавлиный клин

На закате спустился к реке, по колена, а затем по пояс, по горло – по мере того как сходил под угор – погружаясь в речную прохладу: утки туда-сюда. Потом два гуся – низко-низко. А следом над тайгой – журавлиный клин, не меньше двадцати пяти. Высоких, торжественных, бередящих! Летящих всё равно что со страниц школьных хрестоматий с их простыми добрыми картинками и вечными тремя вопросами за текстом, в конце.

А за ними – тоже слаженной стаей, притёртые одно к другому, спевшиеся за долгие дни и ночи кочевья по черновикам, во мраке и мороке одиночества, – потекли слова, возвращаясь, как из тёплых краёв на Север, из памяти в холодную действительность:

Не слышно звонкогорлых птиц —

И вдруг незримо раздвоится,

Как отмахи вязальных спиц,

Серебряная вереница…

И пока журавли летели, усталые и молчаливые, пока слова этих юношеских стихов звучали во мне, и дышала река, я всё как будто стоял на солнечном угоре, на самом взгорье жизни, где ближе небо и облака, света больше, а простора, веры и сини впереди – непочатый край. Но когда наконец и журавли утянули за перевал, с металлическим проблеском крыльев растворясь на сумеречном фоне вечернего леса, словно кто-то вправил иглой вылезшую стёжку, и когда строчки, отрыдав, оборвались многоточием, черновиковой недописанностью и недосказанностью, в которой теперь видится что-то вещее и заповедное, – я точно сошёл под этот очень крутой угор, на дно речной долины, и оказался там, где ещё минутой ранее, пока я стоял на угоре, зыбилась моя тень. И тогда навалилась такая темь, обступило и сдавило таким холодом, как если не журавли пролетели, не строчки выгребли из старых записных книжек, а жизнь проплыла перед глазами, расклинив на две половины – до и после…

Что это со мной было? Зачем? Почему?

Сбор сока и поэзии

Закрыл сезон берёзового сока. Он хотя и бежит, но уже не так сладок, вдобавок стал мутнеть и давать осадок в виде белых створоженных хлопьев. Да и почки на берёзах раскрылись листочками, вялыми, сонными, как вылупившиеся птенцы. А это значит, цедить сок из берёзы – что молоко отнимать у кормящей матери…

Шёл к последней своей берёзе, под которой стояла склянка, и во мне тоже кто-то «шёл», а правильнее сказать «точился», как жучок под корой. Это были стихи:

Я тонко чувствую: вот-вот

То, что уже не будет прозой,

Однажды горлом протечёт,

Как сок из взрезанной берёзы.

Но коль скоро и сок в берёзах пересыхает, то и стихи, перепав несколькими строчками, умирают. Ведь эти явления – сок из надрезанной берёзы и стихи – очень схожи, ибо в метафоре берёзового сока (вернее, в сборе его, а прежде в ожидании сбора) сокрыта вся суть поэзии. Как сок в берёзах бывает весной, во время естественного пробуждения природы, так и поэзия должна говорить в высокий миг жизни. Поэтому я по старинке ощущаю себя берёзой, ждущей своей творческой весны. И если не будет стихов – не беда, ведь сок-то был, а посему была в моей жизни и поэзия.

Свобода

Вдоль берега длинная узкая канавка, огибает по контуру пологую низину. Это нынешней весной пьяный тракторист проехал с опущенным плугом, вывернув камни и дресву. И в эту помаленьку наполнившуюся водой канавку, как в садок, я поместил ельца, которого поймал на рассвете, едва закинул удочку. Елец немного постоял, точно соображая, что бы ему предпринять, куда бы с горя податься, если всё кругом – чужое (а на деле, может быть, превозмогая боль от свежей раны, нанесённой крючком). Потом, вероятно, придя в то состояние, которое мы называем «взять себя в руки», кропотливо обследовал стены