Житейная история. Колымеевы - Андрей Александрович Антипин

с заключительного экзамена – шумные, журчащие. И до истомы, до помутнения в голове захочется опуститься в ноги, обнять за икры и медленно, всем ртом целовать в ямочки за коленками, в их влажный солоноватый холод, как если бы это твоя юность шла накануне большого разочарования и ты, зная задним числом, что оно грядёт, не просишь, не умоляешь юность остановиться, но даришь ей последнее тепло жизни.

Рыбы

Пока бросаешь – все здесь, сплываются на хлебный мякиш. Перестал бросать – и нет ни одной. Или, может быть, это тебя для них больше нет, а сами-то они как были, так и остались, и потому только не сплываются, что не бросаешь?

И тоже: вся надобность в тебе – разве что в этом хлебе! Но и у тебя надобность – в этих рыбах. И модель вашего союза – тебя, бросающего корм, и рыб, на него сплывающихся, – легко можно перенести на взаимоотношения писателя и читателей, актёра и зрителей, музыканта и слушателей, во всех трёх парадигмах если и объединённых между собой какой-либо внутренней связью, так это знаменателем такого тратящегося понятия, как жизнь автора.

Москвичи в деревне

Нынче навестила посёлок делегация из Москвы. Не то сотрудницы института народной культуры, не то ещё кто. Приехали на микроавтобусе, выделенном по договорённости с мэром района. Остановились в школе, там и харчевались. Ходили по улицам, фотографировали. Искали остатки храмов и приметы старины. Что-то записывали. Беседовали между собой:

– Эти русские избы… О них ещё Чехов писал в «Мужиках», а потом – Белов, Астафьев… Даже Бродский, если мне не изменяет память, оставил впечатления от Архангельской ссылки. О Рубцове я вообще молчу…

– А в здешних видах по-своему превалируют темы позднего Серова… Вы не находите, коллеги?

– Полагаем, да. И говорят по-народному! Знаете, этот хорошо известный нам сибирский говор, как в повестях Распутина…

Шёл по улице Петрован – окликнули так, как в их представлении окликают деревенских мужиков:

– Эй, мужчина!

Петрован был с бодуна, поэтому не на шутку разобиделся:

– На «эй» зовут свиней! – И кроме ничего не сказал. Грубый, сиволапый.

Попросили в одном из домов попить, им вынесли в ковше. Уставились, силясь найти что-то такое, чего никогда не видели в жизни, но о чём писали в их книжках, и поэтому ими был сделан вывод, что «это» – обязательно должно быть. Серафима Ивановна, хозяйка ковша, мигом разоблачила все их намерения – и тоже оскорбилась:

– Да нет у нас тараканов! Всех карандашиком потравили… – а когда гости пригубили и ушли, выплеснула опивки на дорогу.

Пастухи разложили костёр под угором, наладили таганок. Так москвичи и к ним направили стопы, мечтая, чтобы в котелке у пастухов поспевала грибная похлёбка, как в рассказе Бунина. И уже загодя стали мычать «м-м-м!» и водить носом по ветру.

– Суп из бич-пакетов! – охотно объяснила Наташа, жена пастуха, который в это время улизнул в магазин за «боярышником». И это вместо того, чтобы вынуть из реки бутыль с молоком и достать из котомки деревянные ложки! Москвичи разочаровались, ведь ни в одном произведении литературы, ни на одной картине в Третьяковке не было такого, чтобы пастухи варили суп из концентратов и пили лосьон для лица.

Я смолил и ставил столбы для забора, утаптывая землю в основании кирзовыми сапогами, как вдруг объявилась делегация из трёх незнакомых женщин в сопровождении местной учительницы истории. Увидев меня, учительница шепнула так, что мне стало слышно:

– А это и есть наш писатель!

Обступили, осмотрели, обсудили. Дали совет, как правильно вкапывать столбы. Оказывается, их следовало бы обработать химической жидкостью против гниения. Какой именно, москвичи уточнить затруднились, но об этом был сюжет в телепередаче «Фазенда».

– И кирзовые сапоги на нём! – в спину мне удивилась одна, когда я отправился за паяльной лампой, чтобы растопить застывший гудрон, которым я по-своему деревенскому невежеству обмазывал столбы.

– Как у Шукшина, – догадалась другая, видимо, самая-самая москвичка и руководительница группы.

К вечеру все знали, что в посёлке – гости. Так и разнеслось: «Москвичи в деревне!» А глава администрации даже протарахтел на мотоциклетке и попросил мужиков, чтобы шатались пьяные и таскали баб за волосы. А самим бабам наказал ковырять в носу и кормить сиськой на лавочке у дома. «Иначе, – говорит, – в центральной печати не напишут…»

Смех – да и только!

Правда, позже стало известно, что это были не москвичи, а музейщики из Иркутска. И тогда сделалось по-настоящему грустно, и настигли горькие гоголевские слова: «Велико незнание России посреди России».

Вера

Взялся с утра готовить материал для забора. Но что-то не заладилось, может быть, оттого, что надлежало пилить и строгать, в то время как томились ненаписанными повести и рассказы. Зря мытарился, в конце концов психанул, вывел велосипед из сарая и укатил на Затон. Дёргал ельцов и гольянов, прикормив горстью-другой гранулированного комбикорма да потягивал из фляжки, правда, не коньяк, как того требовал кодекс рыбака, а настой смородиновых листьев. Успокаивался на речном ветру – постепенно, не сразу, всё равно что вершок за вершком погружали в воду раскалённое железо. А пастух Азат – молчаливый приветливый татарчонок – то сидел, то лежал под угором, на зелёной траве. Лошадь, привязанная к берёзе, лежала рядом, подобрав ноги, а стадо паслось в низине у реки. И весь долгий июньский день – о чём думал? Что виделось его чёрным, как ночь, глазам? Тужила или, несмотря ни на что, радовалась душа?..

С юности очень беспокоили меня такие люди. Как они? Что они? Зачем? «Зачем?» не потому, что мне представляется сомнительной необходимость их существования, а оттого что так маняще для меня их личное понимание о себе в мире: «Кто мы? Что мы? Для чего?»

…Азату чуть за двадцать или около того. Своей семьи нет, живёт со старшей сестрой, у которой муж и много – выводок – детей. С весны до поздней осени пастушит, погоняя три десятка голов частного скота, да примерно столько же – бывшего совхозного, ныне записанного по ведомству сельхозартели, которой заправляет местная фермерша. Ввиду малочисленности общего поголовья его не двоят, а, напротив, сдваивают. Это выгодно в смысле найма одного пастуха, да и безопасно, не в пример прежним временам, когда шло с вечерних лугов грузное деревенское стадо в облаке вьющегося гнуса – мужики жались к обочине, двигалось навстречу второе такое же с совхозным быком в голове – ребятня пряталась за изгородью, а встречались оба на тесном перекрёстке возле столярки –