Житейная история. Колымеевы - Андрей Александрович Антипин

Надо идти готовиться, но никто не уходит. Стоят, ждут этого вала. Этих девяти. У женщин – надлом в голосах и ладони у рта, у мужиков – лбы наморщены и бродни расправлены. Моторки все дни на воде. Мужики время от времени подрабатывают резиновой «грушей», с матом раскочегаривая свои «Вихри» и «Ветерки», чтоб осмотреть сети или сбуксировать на дрова плывущую деревину, и когда лодка с рёвом рассекает воду, смог от заведённого мотора ещё стоит на одном месте рваным кустом…

Ребятишки собрали тетрадки-учебники и обосновались на чердаке. Свесив ноги, смотрят вокруг, на огромную живую воду и лодку, которая медленно увлекает длинный тяжёлый карандаш. «Вон папка! Папка!» – кричат матерям, и те привычно сердятся: «Вы там сильно не лазийте!» На ночь их разводят по знакомым, дальше от воды. А сами остаются – стерегут реку. И когда затопит очередную вешку, слизнёт на всю длину цепей примкнутые лодки, какая-нибудь сердобольная женщина обязательно скажет:

– Ну, матушка, красавица наша! Попугала – и хватит, пожалей нас! – И никто не посмеётся, как в другой раз. Наоборот, оживёт в памяти почти иконный образ старухи, матери или бабушки, которая вот так же, на пару с мужем, подтаскивала просмолённый стружок и жалобила реку, кидая ей хлебные кусочки.

…И снова всю ночь горят костры по угору, на который вот-вот взойдёт вода, а утром висит над посёлком вертолёт! Как в детстве, верится, что сейчас размотается верёвочная лестница, спустится добрый волшебник, взмахнёт палочкой – и вода, послушная, уберётся восвояси. Но лестница всё не появляется, и ребятишки, после уроков прибежав к своим, по сговору прыгают на одной ноге и дразнятся:

– Вертолёт, вертолёт! Ты возьми меня в полёт!..

Ни соль и ни спички

На третий или четвёртый день споткнулась, и хотя по-прежнему стоит всклень – вровень с угором, по всему видно, что быть укороту…

И уже мир, покой на береговых улицах, уверенность в завтрашнем дне! А ещё – оживление, как после пережитого страха, когда в тебе что-то нарождается заново и тянется к теплу и свету. В такие минуты человек приходит к человеку, просит соль или спички, и как сам идёт не потому, что нужны соль и спички, а лишь бы встретить родную душу, так и его выручают с радостью оттого, что пришёл человек и просит душу, а ни соль и ни спички. И если это женщины, то сидят на крылечке и молчат, а притихшие ребятишки смотрят на них и не понимают:

– Вы чё такие-то?!

– А ничё, – отвечают. – Бегите поиграйтесь…

Вещи и картошка ещё на чердаках, но на пятую ночь тихо на угоре. Пройди весь посёлок до самых Старых Казарок – ни одного костра. Только река дышит, посверкивая при свете луны, да иногда вспыхнет и погаснет красная точка. Это кто-то из мужиков проснулся и вышел за ограду – проверить Лену, покурил, а окурок сплюнул в реку. А там, вдалеке, на другом конце улицы, тоже вспыхнуло и погасло. И хлопнула калитка. И снова всё замолкло. И лишь ты один не спишь и мучительно любишь эту деревню, реку, этих людей, и как ещё недавно, в дни отчаяния, просил скорейшего избавления от всего, так и в эти ночные часы боишься одного – смерти, и молишь об одном: чашу пронеси.

…Наутро вода и вправду попятилась. Но жители по привычке толкутся возле школы. Вспоминают бессонные ночи, рассказывают о бедствиях, которые вода натворила в низовьях, и о том, как льдинами срезало какую-то несчастную деревушку. Мужики костерят МЧС, а женщины качают головами и поминутно вздыхают:

– Не дай бог!..

А между тем светит солнце, обтаивает на суше грязная льдина, и янтарная набоковская бабочка летит над холодной северной рекой, забирая повыше от воды. Северяне кто в чём стоят на угоре, смотрят на могучую вечную воду, на свинцовые переливы её, и не ведают, чего от неё ещё ждать, какого лиха. И когда, громко приветствуя посёлок, проходит в сторону Якутии многотонный «Ленанефть», возбуждённые мальчишки, как заклинание, вслух зачитывают бортовой номер и спешат к удочкам, чтоб не смыло волной…

Что ещё сказать об этих днях? Спасибо, что были в моей жизни.

«И жалеешь, и любишь меня…»

К обеду разъяснило. Солнечно. Рябь таловых озёр. Мост через Казариху оголился, на перилах – пучья водорослей и сырая ольховая ветка.

В лугах увязалась молодая доверчивая телуха. Такая же ласковая и жёлтая, как солнце. Побежала с рёвом, поддевая рукав языком. Едва отогнал сломленным прутиком полыни. Долго стояла, глядела в спину; не могла понять: за что я её? И почему-то пришли на память стихи покойного самарского поэта Михаила Анищенко:

Оглянусь: ты стоишь у плетня,

Ожидая, что всё-таки струшу…

И жалеешь, и любишь меня,

Как свою уходящую душу.

…Я хотел бы думать, что не уйду бесследно, останусь в птице, в облаке, в проплывшей льдине… Или, на худой конец, – в строке. Но не могу себе соврать: никогда, нигде и ничем больше меня уже не будет. А пока я ещё есть, что меня ждёт? Разве что вот это потрясающее русское одиночество, когда – земля да небо, и никому ты в целом свете не нужен – ни отцу, ни царю…

И только телуха стоит, смотрит в спину. И жалеет, и любит меня.

Бумажные змеи

Уехали дальше на Север соседи. Всё утро таскали сумки, коробки. Последним пронесли кота в специальном домике для животных.

И, как всегда, у меня – грусть-печаль оттого, что уже никогда не увидишь! А ещё – тоска по лучшей жизни, но и обида за ту, что прожили рядом, как будто её, эту жизнь, в чём-то предали.

Вечером, проходя мимо, заглянул в ограду. Калитка открыта. Нехорошо. Пусто.

Так, наверное, после моей смерти кто-нибудь заглянет в мою книгу – и, может быть, ужаснётся моему отсутствию, моим словам без меня, бумажным змеям без человека внизу.

Горящие избы

Какая-то баба Надя из Киренска. Услышав радиопередачу, в которой артистка читала отрывок из моей повести, – расплакалась, позвонила в редакцию, спросила, можно ли опубликовать в их районной газете «Ленские зори». «Чтобы, – говорит, – мы читали!»

…Эти бабы Нади – мои читательницы. И мой крест. Искать отклика, а точнее, находить его в старых людях – дорогого стоит. Но