Житейная история. Колымеевы - Андрей Александрович Антипин

Бревенчатый мосток через Королиху заткнуло коряжником. Получилась запруда. Такой бурун, что земля дрожит, ноги подкашиваются и шапищи жёлтой пены лопаются рваными ноздрями. От греха обошёл по автомобильной трассе, сделав порядочный крюк. Уже за речкой понужнул с угора по табуну че́рнетей, но мимо, а потом до Соснового ручья – ти-ши-на. Правда, встретил ондатру. Она плыла по течению Лены, вдоль кромки выброшенного на берег льда, часто останавливаясь, чтобы объесть кору с молодых тальниковых веток.

Возвращался через час – че́рнети, по которым промазал, плавают на том же плёсе. Подполз из-за бугра, незаметно развёл стволом высокую сухую траву, сотворив бойницу, выцелил селезня – и выстрелил. Макнул в воду головой. Остальные с кряканьем разлетелись. Подбираясь, а затем стреляя, я не рассчитал как следует расстояние от берега до уток, отчасти потому, что удалённость цели по-своему скостил выдвинувшийся над Леной бугор. А когда я сошёл вниз, стало понятно, что до убитого селезня не меньше двадцати метров. В этом месте – глубокая ямина, перед началом навигации здесь пристаёт путейский катер, чтобы починить и покрасить створ или поменять аккумулятор с лампочкой. Иными словами, достать селезня без лодки не было ни малейшего шанса. И всё же я связал несколько жердей и кое-как, самым кончиком этого многоколенного шеста коснулся селезня, но вместо того, чтобы как-нибудь приблизить к берегу, неловко стронул в противоположную сторону. Этого движения было достаточно. Селезня вытолкнуло на течение, омывавшее ямину, а там и на стремнину, по которой он и уплыл, чернея между затопленных кустов, как унесённая шапка. За ним последовал шест, который я в сердцах швырнул в воду…

Шёл домой, прокручивая в голове случившееся, чтобы обнаружить какую-нибудь закономерность в потере считай что положенной в рюкзак добычи. И только проходя в сумерках мимо кладбища, вспомнил, что уток этой породы в юности я называл «че́рнигами» – по примеру старшего брата, который лежал теперь за изгородью и, может быть, слышал мои шаги. У кого заимствовал это искажённое слово брат, я не знаю, очевидно, у прежних деревенских охотников. Лишь спустя год или два после смерти брата я вычитал в охотничьем журнале точное название этих уток и не сразу, со временем стал говорить правильно. Но, в очередной раз сказав сегодня «че́рнеть», я подумал, что вместе с устранённой из моей речи языковой ошибкой в определённом смысле подвинулся к своей окончательной гибели и мой старший брат, ведь до тех пор он ещё жил во мне, ещё оборонял живого себя посредством этого одного-единственного слова, которое я усвоил от него. Либо это я какое-то время оборонял живого брата в себе, говоря «че́рниг» вместо «че́рнеть», чтобы брат длился и длился, но потом и сам, того не разумея, сдался и его сдал – забвению и тишине. И хорошо ли моё нынешнее знание? Прибавило оно что-нибудь или, напротив, что-то навсегда разрушило? И не для того ли река украла у меня селезня, чтобы пусть на миг, но вернуть живого брата?

Стерегут Лену

Подкралась за ночь к верхней ты́чке, залилась по взвозу и опоясала школьную ограду, наполнив водоотводную канаву за складами. Два раза туда и обратно пролетел вертолёт, замедляясь над посёлком, чтобы сделать аэросъёмку и отследить, насколько меняется положение и в какую сторону. Когда зависает над тайгой – деревья мечутся, раздуваясь воронкой, и клокочут на ветру, словно куски щёлка или атласа, а если над Леной – вода заходится в судорогах, бежит-бежит, напластываясь, и наконец раззёвывается глубокой чёрной ямой с хлопьями взбитой пены по кругу. Ну а когда над посёлком – клацают стёкла, вихрится пыль, гоняются в воздухе конфетные фантики и прошлогодние тополиные листья, мужики выходят за калитку и школьники срываются с уроков, и того гляди взвинтит шапку…

С вечера дежурят на угоре, в основном жители береговых улиц, – стерегут Лену. Картошку уже вынули из подполья, подняли на чердак или вывезли к родственникам, живущим в безопасном удалении от реки. Паспорта, другие документы – в нагрудных карманах или дома на высоком видном месте. Мебель не трогают («Рухлядь не жалко!») Жалко дома́: просуши попробуй!.. Жгут всю ночь костры (яркие рыжие пятна в реке, снопы искр, металлический блеск воды, мерцание склизкой коряги, трепет: «А если утопленник?!»). Сидят на лавочках, на табуретках. Разговаривают. Иногда – смеются. Варят чай в закопчённом ведре. Греются, держа кружки обеими руками. Дуют на чай (в кружках судороги, как будто тоже завис маленький вертолётик). Одеты во всё тёплое: шапки, телогрейки, галоши с вставным чулком или «дутыши» на вате. Варежки ещё – на руках у женщин. Днём – варежек нет, а мужики расстёгивают телогрейки. И костры уже не горят – курятся. Дым стелется над рекой, и есть в этом что-то горькое, детское, с дырявыми карманами в демисезонном пальто… О вертолёте говорят:

– Полетел низовья бомбить!

К обеду особенно людно. Идут и идут, даже с тех улиц, которым при любом раскладе ничего не грозит. Как вахту несут: одни пришли – другие сменились. И так весь день. Стерегут Лену. Она заметно прибыла, шагнула на метр-другой: это солнце пригрело, а в распадках ещё лежит снег…

Обычный пункт сбора – возле школы. Мужики стоят – навалясь на штакетник, шапки воздев на макушки. Некоторые – в броднях, закатанных под коленами: или с рыбалки вернулись, или снарядились уток погонять. Курят (спички, окурки пшикают, затухая в воде). Прислушиваются: заиграл ли ручей за рекой? Если заиграл, «заиграли» распадки – значит, вода поднимется ещё.

– А она поднимется, к гадалке не ходи, – рассуждают грамотно и просто, не исключая худшие прогнозы. – Зажмёт где-нибудь возле Ленска, опять мы поплывём. Я своей так и сказал: привязывай кастрюли…

Но от реки шумно и заиграл, нет ли ручей – не слышно. Слышно трескотню баб – они сплылись в стайку и гогочут без умолку. Судачат: кто что знает или слышал краем уха и что было написано в районной газете о возможном подтоплении и какую компенсацию ждать, если вправду «поплывут». И всегда найдётся самая сведущая, в мужниной рабочей куртке и с восторженным ужасом в глазах:

– Позвонили с города, предупредили: вал идёт! До девяти метров!

– Сколь-сколь, Дуся?! – со всех сторон.

– До девяти…

Как горячей головнёй обнесёт! И вот – вздрогнули, завозились, и то в кучку сожмутся, то шарахнутся врозь. Кряквы да кряквы! Да и