Житейная история. Колымеевы - Андрей Александрович Антипин

2

Вода открылась – и умер. Повезли с подвязанным ртом – с одного берега на другой. Их два у вечной реки.

Не для газеты

Сидит – чернее атомной войны. Шалью обмоталась, чтоб не просквозило от реки. Голову, как мужик, кулаком подпёрла. Губами жуёт. Слова доброго не скажет – только рявкает:

– Ты меня не снимай! Я этого не люблю!

Рядом на длинной лавке под окном избы, подвернув под себя ногу, расположился корреспондент городской газеты – молодой самоуверенный хлыщ. Вынул диктофон, записную книжку и фотоаппарат. На повестке очередной юбилей Победы – вот и командировали пошмонать по деревням, потрясти оставшихся стариков-старух и вернуться с материалом.

– Бабушка, помните, как встретили День Победы в мае сорок пятого? Наверное, грандиозный праздник был, столы накрыли? – суёт старухе под нос включённый диктофон.

Старуха прядает, будто поднесли хрен или фигу. Того гляди плюнет. И всё ей мерещится, что откуда-то дует…

– Да какой праздник тогда?! – злится. От корреспондента пахнет «диколоном», и старухе это не нравится («Как баба!»). – Мы с девчонками на току были, семенной фонд проверяли. Прискакал нарочный: «Победа!» Сели мы тут, запла-акали… – Старуха некоторое время молчит. Скашлянув, продолжает отмякшим голосом: – Ну, пришёл председатель, выдал по горстке пшеницы. Бросили в котёл, напарили и поели. Этим и отметили. Опять пошли работать…

Корреспондент вежливо улыбается, кивает. Диктофон ещё держит у старухиного лица, но кнопочку выключил. А старуха, скинув шаль, всё говорит, говорит…

Русская душа

В выходных подрубленных брючках и в чистой глаженой рубахе, с ботинком на ноге. Ползает на коленях, держась одной рукой за панцирную сетку, а другой, зажавшей кочергу, шукает в темноте под койкой второй ботинок.

Собрался в районную больницу, чтоб «осмотрели всего», торопится на лодочную переправу, и капля пота висит на дряблом носу с крупными красными порами. Но кочерга поддевает то обрезанный валенок, то стиральный порошок, то детский горшок, в котором старуха разводит цветы. Из уст его сообразно с ценностью, точнее, бесполезностью найденной вещи слышатся недовольное ворчание или ядрёный матерок.

Наконец, выскреб, что нужно. Сел с багровым от напряжения лицом, с прилипшей к хребту рубахой. Обулся, завязал шнурки, с хрипом перевесясь через колено – через правое, когда на правой ноге, и через левое – когда на левой. Разогнулся, выдохнул, чтобы кровь отхлынула от лица. Посмотрел на два советских ботинка из толстой натуральной кожи, которая до сего не прохудилась, только потёрлась на сгибах. И вдруг засмеялся! Топнул одним, другим, сдвинул оба и сказал ополоумевшей старухе, объясняя причину внезапной радости:

– Братка братку встретил! – И кивнул на ботинок, который долго искал.

Милые мои…

Вода резко выперла, подступила к навигационным створам, с высокого угора указующим судовой ход, и, вчера практически чистая, снова покрылась белым-белым, как будто распалась и зашевелилась гигантская мозаика. Это взыграли боковые притоки, расшатали и подняли лёд. И он стронулся массивными островами, застревая на речных изгибах, страшно громоздясь и ломаясь, а уже перемолотый, частый – поплыл в Лену, придав её водам новой силы, напора, движения…

Двое стариков загорают на лавочке, врытой над рекой, глядят под гору и нет-нет да прикладываются к шкалику, занюхивая хлебной коркой и вкусно хрумкая солёным огурцом с мокрой рыхлой сердцевиной. Над водой проносятся утиные табунки – и старики всякий раз оживляются, вспоминают легендарные выстрелы. В Лене так тесно и шумно ото льда, что старикам приходится кричать друг другу. Со стороны может показаться, что они отчаянно спорят и вот-вот бросятся в драку.

Подъезжают на мотоцикле мужики, уже под градусом. В помятой коляске – вёсла, ружья, мешок сетей, обшарпанный бензобак к лодочному мотору и сам измытый «Вихрь» без колпака. Здороваются за руку, и старики с почтением привстают. Некоторое время все смотрят на реку, слушают шум и провожают взглядом зажатую льдинами спасательную шлюпку, которую списали с какого-то речного судна и отправили умирать во льдах…

– Ну как, отцы?! Можно пройти на лодке? – наконец спрашивает один.

Старик из избы напротив, чья лавка, бодро откликается:

– А можно! Закрой глаза только!

…Люблю тебя, русский народ.

Плоды учений

Мы сидели с Викой на полу, вытряхнув из коробки пластмассовые кубики. Это – азбука. Каждый кубик раскрашен. На одном какая-нибудь зверушка, на другом – игрушка, на третьем – фрукт или овощ. Я выбирал кубик на своё усмотрение и, обращая к Вике картинку, спрашивал:

– Какая буква?

Если была изображена собака, то Вика, зная эту букву, отвечала: «Эс!» Если заяц, наставляла над головой ладошки: «Зэ!» А когда попадался арбуз: «А-а!»…

А вот букву с красивым именем «эль», которую обозначал не менее красивый белый лебедь, Вика никак не могла запомнить. Я раз за разом поднимал кубик с лебедем, но Вика лишь беспомощно смотрела на меня, как бы говоря: «Ну не по душе мне эта буква, давай другую!»

Так у нас и повелось: все буквы Вика выучила назубок, но при виде лебедя опускала глаза, словно собиралась заплакать.

Однажды смотрели телевизор. Шёл документальный фильм о природе. На экране, вернее, на голубом озере, плавал белый лебедь-кликун. Известно, что лебединые пары образуются на всю жизнь. Гнездо из тростника и других растений лебеди строят у воды, и пока самка высиживает яйца, самец охраняет свою подругу и будущее потомство. Птенцы, появляясь на свет, живут с родителями больше года. Лебедь-кликун, как и его собрат – тундровый лебедь, внесён в Красную книгу России…

Однако ничего из того увлекательного, о чём рассказывал голос за кадром, Вика и слушать не хотела. Её занимало что-то другое. Что́ именно, Вика не говорила, а может, и сама ещё не понимала.

Назавтра пошли на берег Лены – кидать камни в воду. И надо такому случиться, что над рекой как раз летела пара лебедей – белых, как эти весенние льдины! И только тогда Викино лицо озарилось, и она радостно закричала:

– Какая буква?!

Возвращение

До самой Королихи ничего, только в небе над Перевесом протянула пара гусей, а мой скрадок из осоки и краснотала кто-то сломал, скорее всего, пущенные на выпас коровы. Собирать не стал, плюнул и подался на дальние озёра, надеясь, что хотя бы там повезёт. По пути проведал своих на кладбище, убрал пластиковую посуду, оставшуюся с Родительского дня. Одно озерцо разлилось сразу за дорогой, в глубокой естественной по́кати, и по его обережью сновали кулики. Я сказал брату, погибшему несколько лет назад: «И куличков тебе