Житейная история. Колымеевы - Андрей Александрович Антипин

Воздух

Под вечер ходил на Казариху ломать вербу. И снова много облаков: синь, свет, тень, свинец, золото, алая окалина – весь набор из школьных акварелей! За огородами налились лужи, и в них отражалось солнце, а когда исчезало за облаками, делалось отчётливо сине и ярко-пасмурно, как бывает в апреле. И дул ветер. Сыпал редкий снег. А собаки устало кричали во дворах, над которыми рвало дым топившихся бань, а то, встав лапами на изгородь, молча смотрели, кто это там идёт в поле, и ревниво нюхали воздух: свой ли?..

Так было и сотни лет назад, и даже в прошлогодней записи об этом дне накануне Вербницы – всё то же. Ничего не меняется под вечным небом, на вечной земле. Только мы – идём, идём и однажды – проходим, как этот снег. И вот нас уже нет. Нас уже забыли. Лишь собаки смотрят сквозь изгородь туда, где мы ещё недавно шли, и нюхают воздух, и знают, что хотя нас уже нет, но ушли мы ещё недалеко.

Ревизия

Разбирая юношеский архив, ужаснулся: сколько печатных машинок разбил, а поэтом не стал!

Поэзия и шестерня

Снег в марте. Печатная автомашинка «Гост 8274–57». Тетрадный листок. Генка с шестернёй в руках…

Как давно это было! А казалось, ещё вчера выждал, когда все уйдут, шмыгнул в детскую, снял футляр с печатной машинки, которую незадолго до того взял у мамы на работе. Перемотал и поправил старую поклёванную ленту на катушках, вдыхая увядающий запах краски и резкий – пыли, за много лет накопившейся между клавишей. Вставил снятый со скрепок школьной тетради и подогнанный по ширине чистый листок в клеточку с красной памятной линией, очертившей поля. Раз-другой крутанув ручку, провернул вал, заправил за прижимную планку выдвинувшийся по эту сторону вала конец листа. Нашёл глазами нужный клавиш и тюкнул указательным пальцем, отбив абзац – начало начал…

Спустя час-другой выкрутил обратно. С восторгом перечитал, не веря, что эти отливающие свежим свинцовым блеском стёжки-дорожки – мои. Взял в обе ладони. Понёс, как живую воду в блюдце, стараясь не расплескать. Спрятал под футляром, как под камнем на главной своей дороге, неожиданно разветвившейся на три:

Налево пойдёшь – никуда не придёшь.

Направо пойдёшь – ничего не найдёшь.

Прямо пойдёшь – ни за грош пропадёшь…

Пока обедал, пока поил бычка в загоне – несколько раз бегал в детскую. Вынимал. Поедал глазами. И не было предела счастью и свету. Бычок фыркал и пускал пузыри, сунув морду в ведро. Ждал, когда доберётся до картофельных очистков. Хрустел, зажмурясь от наслаждения, первыми. А я ждал маму с работы, чтобы показать листок с первым своим. И тоже, наверное, жмурился – от ожидания…

Пошёл снег. Крупный. Мягкий. Весенний. Запорошил двор. Стог. Спину бычка. Нижние ступени крылечка. Вспух шапкой на крышке почтового ящика. Временами из-за облаков проглядывало солнце. Накалялось, как лампа советского телевизора. Давало тепло. Свет. Кот шёл по тротуару, макая лапы в снег. Подошвы – влажные, чистые, розовые. Ярко-красен – язык, которым вылизывал между пальцев, сидя на поленнице. И было тихо-тихо, как бывает в таёжном посёлке на развилке зимы и весны, когда зимнее на сто рядов поделано, а весеннее ещё не начиналось. И близился вечер. Но мама ещё не пришла с работы. И было тепло, текла вода вдоль оконного штапика, а в палисаднике отпотели рябины – крепкие, загорелые, как деревенские девчонки в бане…

В стекло прилетел снежок, распался белым взрывом – Генка, закадычный друг, вызванивал на улицу. Принёс надломленную сигарету «Magna» и небольшую шестерёнку от комбайна. Сигарету втихаря выкурили, зажимая пальцем разрыв, через который сочился дым. А насчёт шестерни Генка сказал, что они с братом собирают игрушечный трактор на электромоторе от стиральной машинки и вот-вот соберут.

Слушал рассеянно. Как дикость. Нечто вторичное, будничное, однообразное. Недостойное слуха. Но прощал другу эту будничность. Жалел его, ведь у него не было праздника. Света. Снега. Отпотевших рябин. Первого стихотворения. Не у него, а у меня сочилась из души радость, как дым из порванной сигареты. Я курил её, эту радость, – воровато, стыдясь своего воровства, но и боясь, что попросят и отхлебнут. И всё равно ничем её было не удержать, не соединить разрыв! Скорее бы пришла мама с работы…

И откуда было знать, что не я – Генку, а он меня должен был пожалеть? За этот свет. Снег. Отпотевшие рябины. Тетрадный листок под футляром от печатной машинки – как под степным камнем, от которого куда ни пойдёшь – никуда не придёшь, ничего не найдёшь.

Ни за грош пропадёшь.

Крылья

Непогода весь день, холод, ветер, и то едва дребезжит, когда ветер тише, то исступлённо стрижёт воздух винт деревянного самолёта, вытесанного мною после того, как забрался на крышу и увидел, что прежний рассохся и стал крошиться. Тот, первый, я установил в год окончания школы, новому от него достались лишь алюминиевые крылья, и есть в этом что-то символическое, как будто крылья достались мне, теперешнему, от семнадцатилетнего меня. Но не только дерево взялось трещинами и со временем пришло в негодность, не только я постарел! Даже винт из нержавеющей стали перетёрся и валялся на полпути к водостоку, должно быть, смытый туда дождями или оползший с весенним снегом. Пришлось вырезать и выгнуть другой, просверлить в центре и навесить с носовой части. Я выточил её заострённо, сообразно со строением птицы, то есть как и задумывалось авиаконструкторами. И когда наконец мой самолёт был готов, отполирован шлифовальной шкуркой и в завершение опылён серебрянкой из баллончика с весёлой горошинкой внутри, я снова взлез на крышу, как взбираются на неё, чтобы водрузить знамя или флаг, и закрепил своё детище, повернув на запад винтом, хвостом на восток. Винт сразу дёрнулся, как если бы в нём проклюнулась электрическая искра, а через миг раскрутился до прозрачного кружочка и с подвывом загудел. Был вечер, меркло солнце, облака на закате светились, как неоновые. Я сидел на коньке, курил сигарету, слушал натужный рёв самолёта и, может быть, в этот момент возвращался, словно на спине фантастической птицы. Ну а если и не возвращался, всё равно по-своему это было хорошо – ветер, самолёт! Пусть и дальше гудит