Житейная история. Колымеевы - Андрей Александрович Антипин

в снегу, а нижние ветки – в бисере сверкающих капель. На белом свежем фоне черны, как никогда, эти старые избы, бани, поленницы, ворота, дымящийся навоз в проулке. И по вечерам долго не загораются уличные фонари, а по утрам долго не гаснут.

Журналистика

Она для писателя, конечно, хлеб – не столько сытный, сколько доступный, тем более что художественное слово никого не кормит, скорее, обирает до нитки.

Но и смертный крест она – журналистика, и крест этот потяжелее писательского, потому что – чужой, несомый в полспины. А свой-то крест, как известно, и нести себя помогает.

И, конечно, да – накормит, по меньшей мере, не даст помереть с голоду. И впряжёт в лямку, дисциплинирует и организует, что для писателя, согласимся, важно.

Однако двух равных любовей не бывает, и нельзя служить Богу и мамоне. И писательство никогда не простит тебе, подвизавшемуся строчить статьи для газетки, и рано или поздно, но отквитает глухотой к своему Слову за те скороспелые поделки, что творишь с плодовитостью крольчихи единого хлеба ради.

Гидроэлектростанции

Ехали однажды по Иркутской области с писателем из Тюмени. И того всё время интересовало, в каком направлении Ангара и откуда, от какой гидроэлектростанции тянутся эти провода. Проезжали небольшую деревню, одну из тех, что при Советах худо-бедно, но жили-были, а нынче на ладан дышат. А на брёвнах у тракта, накрыв нехитрую полянку, гомозились подвыпившие мужики, курили и орали во всю матушку. И писатель, сидя за рулём, снова спросил, где теперь Ангара и от какой по счёту ГЭС ангарского каскада запитана эта деревня. А я, глядя на этот праздник жизни, на пир во время чумы более похожий, вернулся к неизменно волновавшей меня мысли: а что, интересно, в XXI веке поют деревенские мужики?

А ничего не поют, как будто лом проглотили. Лишь мат-перемат да дым коромыслом. Иногда, впрочем, кто-нибудь скажет припевку, слышанную от отца или матери, да и то – со стеснением, посмеиваясь над самим собой, над припевкой этой. Да не скажет даже, тем более не пропоёт, а вынет из души, как носовой платок из кармана, и бросит, скомкав, оборвав на полуслове. И тогда поймёшь, откуда оно – твоё отчаяние и ощущение ненужности себя в этой жизни, лишь по временам сменяемое радостью от неё. Отсюда, от этих самых русских людей, что больше всех дали, но и больнее ударили, когда перестали слагать и петь свои песни. И причём тут Ангара, провода, гидроэлектростанции? Народ перестал петь, вот что. Проводами опутаны со всех сторон, а запитаться не от кого. Только язык и остался – последняя запитка.

Голубые орешки

На исходе марта снег в лесу посинел и размяк. Ещё с утра, впрочем, хрустит под ногами, как битое стекло, и падает ледяными комьями с чашечек лыжных палок. Но ближе к обеду, когда в посёлке уже вовсю строчит, и здесь, в тени леса, начинает капать с отсыревших веток. То глухо – когда на сукно охотничьей куртки, то с шорохом – если на вытаявший прошлогодний лист или страницу блокнота. Спустя день-другой под ветками – будто птицы шукали в сугробе длинными клювами. Что бы они могли искать? А голубые орешки, из которых вылупятся подснежники. По просеке, на опушке, вдоль дороги. Там, куда скорее заглянет солнце. Где ему больше места. Где выше сугробы, а работы – непочатый край…

И в блокноте у тебя тоже вдруг ворохнутся голубые орешки, и ты ищешь их клювом карандаша! Но пока ни стихов, ни подснежников нет – слышен шёпот в лесу. Это ветер. Он качает деревья. И прыщут капли в лицо. И закрываешь блокнот, чтоб не размокли твои стёжки-дорожки, и скорее отступаешь на просеку. Но там ещё сильнее ветер, а с молодых ёлочек валится и валится снег. А тряхнёт ветку кедра – ухнет снежный куб и рассыплется в лучах солнца золотыми перьями, словно сказочная птица снялась и полетела. И ты, как чумной, побежишь за ней, теряя страницы блокнота. Туда, где она скрылась от мира. Через лес, как сквозь черновики. К пробудившейся в тебе и вокруг поэзии, к её голубым орешкам.

Птицам на гнёзда

Всё воскресенье просидел дома, изнывая от своего творческого межсезонья, а когда надумал выйти на улицу – выходной почти закончился! И тут, и там не поспел.

Ходил к ельнику, надев кирзовые сапоги. Травы прожгли снег. Кое-где – рыжи́ны голой земли. Снег расползается под ногами. Звенькает, хрустальный.

Чесал Шарика расчёской, и клочья шерсти летели по ветру – птицам на гнёзда. Вот и вся польза от меня в этот день. Но и уверенность, что он прожит не зря, а то и с бо́льшим толком, чем если бы я написал рассказ или стихотворение.

Хлеб

Ровесник. Одноклассник. Земляк. Друг детства: бесились и скакали, раскачивая тракторную телегу без колёс, раскоряченную на четырёх чурках. С граем драпали за дорогу, когда выбегал дядя Семён, хозяин тележки. Барахтались уже с утра в реке, а накупавшись до дрожи, подпрыгивали пузами на днищах перевёрнутых лодок, как поджариваемые рыбёшки. Вытряхивали песок из босоножек. Тика́ли в лес, искали выпущенные стрелы, продев с головы – тетивой накось – черёмуховые луки. Хрумкали украденным в огороде огурцом, сломав пополам. Шкрябали ладошки гвоздём, братались кровью. Клялись сердцами своих ещё молодых матерей…

Стрелы разлетелись, ранки заросли. Река обмелела. Мамы – поседели. Чёрным облаком угольная копоть вздымается рано утром над поселковой котельной, оседая на крышах, черня снег вокруг и промёрзшее фанерное бельё на стальных проволоках окрестных дворов. Это Генка бодает бульдозером шлак – ещё горячий, дымящийся, вспыхивающий кровавыми дьявольскими глазами, опадающий красным рваным ртом. Набуровив огромную гору, уже выдавившую несколько пролётов забора, глушит бульдозер под окном сторожки, идёт домой топить баню – чёрный, как чертёнок, с сажей в ноздрях и ушах, с шершавой маркой осыпью в ложбинках под глазами. Деликатно подаёт при встрече выгнутое кулаком книзу запястье правой руки…

И, конечно, благодарно пожимаешь это по-мужицки тяжёлое, набрякшее запястье своей чистой рукой. При этом такое ощущение, что не его, а мои руки черны, как будто я в чём-то сжулил, схимичил над нашими судьбами или помог схимичить тому, кто дал: одному – рычаг, другому – карандаш, первому – толкать горы шлака, второму – громоздить слова на бумаге. И всегдашнее жалкое желание: сломав, поделиться, как в детстве, половинками, чтобы я попробовал – его,