Житейная история. Колымеевы - Андрей Александрович Антипин

Это их работа. Хлеб.

…Ветрит, ветрит, ветрит. Третьи сутки подряд колтыхаются над сугробами особенно высокие травинки, но и те задувает с маковкой. И всё нейдёт из головы, что Колька Серогнедов первую ночь на кладбище, посреди заснеженного поля, под свежим холмиком из мёрзлой глины. А над ним скребёт и воет, и клубится ледяным прахом, качаются безмолвные деревья. И так же, как при нём, искрят провода, тикают стрелки в часах настенных и приходят рекламные сообщения на его мобильный телефон, в котором ещё не закончилась зарядка. Только Колькины родители всю ночь не спят, не решаясь погасить свет в доме, листают семейный фотоальбом и на глазах стареют.

А ещё я представил, как и в мой вечерний час что-то зашатается во мне, словно на крючке огромная рыба. Затем рванёт напролом, остро дёрнув мордой возле сердца. Ещё немного погуляет, как в проруби, раз и другой промелькнув хвостом, – да и уйдёт навсегда. И вдруг навалится страшная слабость оборванной лески, это молчание на том её конце, где – край, пустота, финиш, сколько ни выбирай – тянется мёртвой ниткой. И ничто не запарусит, не взбурлит, не взрежет плавником…

И вот уже везут с лилово-синим. И всё, как у Кольки. Только без розы. Без варежки у рта.

Время слепящих солнц

Ясные, с бодрящим ветром дни начала марта. Красная гусеница в термометре медленно, но уверенно карабкается вверх и к обеду доползает до минус 22, которые кажутся почти южным – курортным – теплом. К этому времени над всякой деревянной постройкой, будь то сарай или баня, мреет голубая испарина, выступает влага на окончаниях крыш – там, где формируются первые сосульки. На теплотрассе чем дальше, тем более ширится пятно раскисшей земли со снулыми прошлогодними травинками, и эту чёрную полянку с галдящими воробьями, этот кипящий уголок жизни посреди белой мертвенной равнины видно издалека, как в океане остров. Но главное, что снег уже слепит нестерпимо, слёзы склеивают ресницы, и ходишь так-то по двору со слезящимися, как у старика, глазами, вспоминая, что в эту пору мама поила тебя морковным соком – по оранжевому стакану каждое утро. Да только когда это было? А впрочем, не вовсе ушло, коль скоро и нынче глядишь на мир, словно в детстве сквозь тончайшую обсосанную льдинку, выбитую каблуком из чистой замёрзшей речки. И, как в детстве, особенно остро видишь то, чего потом, с уходом этого времени слепящих солнц, не будет в твоей жизни. И, может быть, уже никогда! Не потому, что ничего и не было в реальности, а оттого что льдинка иссосалась и растаяла, оставив чуть горькое послевкусие, как иссякшая жизнь, должно быть, возблагодарит таким пониманием о себе самой, которое лишь в конце и возможно.

Торосы

Второй день ветер, да такой, что гул в проводах, ходуном – отпахнутые калитки, дугой – деревья в палисаднике. И снег, снег! Его не сыплет с неба – оно в эти дни совершенно заткнуто – а несёт отовсюду: с крыш, с поленниц, с днищ перевёрнутых лодок, как бабушка пересыпала из одной горсти в другую гречневую крупу, отдувая соринки. На реке взрезало торосы, образовавшиеся во время становления льда. Выдолбленную и очищенную прорубь на глазах заносит позёмка, в снежной ватной плёнке чернеет кружок. Это дышит вода. И чтобы вылить ведро, нужно встать спиной к ветру, иначе распустит веером мимо фляги…

Пробовал что-нибудь начать, даже просмотрел юношеские, уже реликтовые наброски. Почти забытые, они, как эти торосы от ветра, обострились теперь, в пору затянувшегося молчания, когда арктически бел и безлюден чистый лист и всего забот – шелестеть рабочими тетрадями в надежде, что за ворохами бумажной мякины отыщется живительная крупинка, этакий самородный золотой камушек на дне лотка, вообще высечется спасительная Божья искорка, а там, как в песне, возгорится пламя. Но проваландался всё утро, перелопатил прорву макулатуры, забраковав большинство и отложив несколько, как мне показалось, жизнеспособных черновиков, а всё-таки ни на чём душа не обмерла так, чтобы это задыхание, затихание перед радостью работы не исчезло раньше, чем пальцы потекут по клавиатуре.

Бросил всё, взял беговые лыжи и пошёл в лес – «выгуливать» голос. И едва встал на лыжню, вместе с первыми взмахами лыжных палочек подхватил в себе стих (увидев хмурых нахохленных ворон, обсевших провисшие от снега ветки сосен):

На жёлтых соснах кричат чёрные воро́ны,

Через луг пролегли лисьи тропы,

Я не боюсь волчьих набродов!

Дальше мысли мои не раскатились, не разбежался стих, толкаясь палками ударений. Нет, вороны по-прежнему кричали – сыро и громко, в лугу ветвились волчьи и лисьи переходы, а лыжня, как волшебная игла, прошивала перелесок за перелеском, пока не соштопала эти осиновые и берёзовые лоскуты в сплошную тайгу, где смертный человек теряется бесследно, становясь незначительней обломившейся кедровой лапы или заснеженного пня. Но сколько я не плыл по сиплому зимнему лесу, под серым ненастным небом, в котором куском сливочного масла таяло февральское солнце, стих так и не ковырнулся во мне, вероятно, потому, что не нашёл, чем ему прежде стать в жизни. И что толку было колоть карандашом страницу блокнота, а снег – лыжной палкой?

Ну да ведь надобно и отдохновение от творчества! И, может быть, для того они и даны свыше – эти часы обнажившихся черновиков и торосов, чтобы присмотреться к себе и узреть что-то самое главное, образующее по сути, о чём до сих пор, при былой полноте жизни, даже не помышлял и только теперь, в гулкой бочке молчания, обнаружил отсутствие этого и живо почувствовал необходимость в нём, острую настолько, что и возобновлённая работа навряд ли восполнит эту пустоту, лишь сократит пропасть расставания между тем, кем ты был и кем сделался сейчас, по истечении назначенного срока, когда ещё ничего не нашёл, но уже осознал важность и провиденциальность самого поиска.

Языкотворцы

Трудно, подчас мучительно ехать с земляками в пригородном автобусе, всё время – а до райцентра час тридцать по разбитой гравийной дороге – опасаешься какого-нибудь подвоха, громкой шутки в свой адрес, дотошных расспросов насчёт «прототипов», а то бесцеремонного окрика: «Эй, писатель?! Не стеклянный, не загораживай обзор…»

Но бывает и радость от таких поездок, и уж она-то с лихвой окупает все твои терзания и опасения, чаще всего надуманные. Как, например, радость от живого разговора, что ни в каких книжках не вычитать,