Житейная история. Колымеевы - Андрей Александрович Антипин

Вечность грядущая

Идёт Протасов из магазина, погрузив на плечо пузатую сумку с продуктами, смолит на ходу, скособочив лицо, чтобы дым не ел глаза. А чуть поодаль в валких синих валенках, закутанный во всё тёплое, семенит внук Артёмка, под мышкой – трёхлитровая коробка с нарисованными яркими апельсинами. И тоже кривит лицо: посмотреть, тут ли дед, не отстал ли? А ещё, может, для того приглядывает за дедом, чтобы высчитать расстояние между ним и собой, а из этого, в свою очередь, сделать вывод, успеет ли он, Артёмка, испробовать вкусного натурального сока прямо на улице.

Вот, забежав далеко вперёд и, должно быть, удовлетворённый отрывом, останавливается посреди дороги, зажимает коробку коленами, согнувшись так, как будто намеривается взвалить смаху мешок с картошкой, этакий мужичок с ноготок. Сняв пушистые варежки, круглыми крепенькими кулачками свинчивает пробку, скусывает защитную мембрану и – пьёт, подняв тяжёлую коробку обеими руками. И только парок, выдыхаясь изо рта на противоходе густой мякотной струе, курится над маленьким человеком. На ресницах у него блестят кристаллики изморози, которая ещё миг назад была слёзной поволокой, выступившей на глаза от счастья и восторга жизни.

Отпив, Артёмка старательно закручивает пробку, следя, чтобы шла строго по резьбе и как-нибудь не оттопырилась, не пролила вожделенный напиток, надевает варежки, суёт полегчавшую коробку снова под мышку и, придерживая свободной рукой, уже не семенит, а рысит, пугливо озираясь на улыбающегося деда. Сок в початой коробке шатается, как тугой шар. Синится морозная улица. В снежном вихре и выхлопе рваном мчит от реки «Буран», слюдяным околышем играет на солнце ветровое стекло снегохода. Вокруг рта у Артёмки – оранжевая полоска, похожая на песчаный свей. И я не знаю, кто во всём посёлке счастливей! Может быть, лишь я, вдруг узнавший себя в этом русском мальчике, да вот ещё, конечно, его мама, к которой он сейчас прибежит, ворвётся с мороза, краснощёкий, и от него, от волос его, упревших под шапкой, так нежно, неизъяснимо запахнет зимой, снегом, детством.

Не унести с собой

В середине зимы, сомкнувшей свои ледяные руки-крюки ещё в конце ноября и уверенно опустившей красную жилку в термометре до минус 47 в декабре (а ближе к реке до минус 50 и ниже), вдруг с ночи обильно выпала пороша. Облака наутро огромные, молочно-белые, с люминесцентным светом внутри. Едва ли не в каждом – дымная лохматая грива, медленное ржание, оскаленный рот, звонкое копыто. Из-под него летят и летят на землю, на крыши посёлка, на шарфики и капюшоны юных модниц щедрые январские комья, рассыпаются в воздухе сверкающей пылью. К обеду и вовсе припекло. С акации сам собой падает снег, но не так, как ещё неделю назад, – прогибаясь под собственной тяжестью, а как бывает на повороте к весне, когда пробудившаяся ткань деревьев нагревается от солнца, снег час от часу подтаивает, наконец, рвутся все связи – и снег соскальзывает с провисшей ветки, а та, отряхнувшись, высвобожденно пружинит, на глазах – дышащая, живая – покрываясь нежным инеем.

С южной стороны школы уже клюётся первый птенец: на жестяном карнизе окна второго этажа подтекла снежная корка и начала капать на карниз окна снизу. А в лесу за рекой заиграла музыка, должно быть, из автомобильного проигрывателя, стали слышны голоса людей. Ребятишки, пока взрослые жарят шашлыки, бродят в глубоком снегу, сощипывают мёрзлые ягодки шиповника, не склёванные клестами и снегирями, или катаются с пригорка на куске фанерки, которую спереди загибают полозом. И почему-то вспоминаются девяностые годы, детство бедное моё, когда ели китайскую лапшу прямо сухой, гуляли с ней по деревне словно с каким-то чудо-лакомством…

Хорошо бы сейчас идти по лесу на охотничьих лыжах, сняв меховые шу́бенки и сдвинув потную шапку со лба, и видеть, как – вчера в серебряной скорлупе от мороза – сегодня контрастно, влажно сереют на фоне снега и зелёных пышных кедров могучие лиственницы, а на них сидят пушкинские белки и грызут золотые орешки!

И ещё: дядя Миша Чупров, который теперь живёт с больными родителями в Железногорске, прошёл по улице. И, Господи, от него тоже повеяло весной! Весной жизни моей, когда дядя Миша жил на Береговой, вывозил снег под угор в дощаном корыте со строповым постромком или сидел, нога на ногу, на лавке у ворот и курил сигареты «Луч». А я дружил с его кудрявым сыном по прозвищу Пушкин, на спор, кто быстрее, переправлялись через Лену на вёсельных лодках или ставили дяди Мишины сети в щучьей заводе за Борисовской протокой, а в иной день, разжившись у совхозных шоферов бензином, с утра до вечера, как оглашенные, гоняли по посёлку на трескучем «дырчике» системы «Восход»!

И Пушкину Александру Сергеевичу нынче – поминовение, плачевная годовщина событий на Чёрной речке, чёрная пятница русской поэзии. Может быть, и поэтому что-то стронулось в душе, и это как-нибудь да сказалось! Ведь в тот день по старому стилю сто семьдесят шесть лет назад снег тоже был влажный, и не только от крови…

Теперь, когда пишу, на улице минус шесть в тени. Небо уже замутилось, нет светоносных табунов, и ветер толкается в стёкла, наклоняя сухие травинки во дворе. Вот пробрасывает – крупный, узорчатый, какого не бывает – не должно быть! – зимой. И сейчас пойду слушать – играет ли музыка за рекой, и смотреть – резвятся ли дети, клюётся ли птенец, идёт ли дядя Миша по улице…

Музыка замолчала. Но ветер – тёплый, и когда швыряет в лицо снежинку, она осязаемо тает от соприкосновения с кожей. Слышно, как высоко на сопке шумят деревья. Облака – скорее фиолетовые, чем синие – мчат над лесом: попробуй останови! И само собой является понимание, что всё задуманное вовек не напишу, даже имей я семь жизней. Потому и надо налегать на эти записульки – не затем, чтобы самому остаться, а чтобы не унести с собой, уходящим, то, что не должно уйти. Например, вот этот первый весенний день в конце морозного января 2013 года, когда смолкла музыка в лесу, но ветром раздувает деревья на сопке, и пусть до настоящего тепла ещё не так близко, зато тем учащённей, зримей дышит проснувшаяся ветка, и ты умеешь это видеть, а значит, и в тебе всё бодрствует, и хотя зрячесть эта, как всякое знание,