Житейная история. Колымеевы - Андрей Александрович Антипин

– Язык бы у тебя прохудился, балаболка! – только и разводит руками.

– Ага, прохудилось окошко! – подхватывает старик. – Всё сквозь стёкла да в избу, дождь имею в виду! Кто встанет, тряпку кинет? Я встану, тряпку кину! А старуха – она только критиковать… То есть, сколь я переворочал?! Отвечай, когда тебя спрашивают!

– Переворо-о-чил, переворо-очил! Как в штаны не наклал от усердья? – подзуживает старуха. – Гляди: прорва дел схлынула со двора! Чем завтре займёшься, бедный?!

От изумленья старик даже вскидывается, хотя шатко ногам и всему его существу. Пьяные руки – туда-сюда, водят хоровод, гоняются друг за дружкой, взвинчивают старика. Того гляди – пробуравит в полу дырку или взовьётся ракетой.

– Кышь! – увещает старуху. – Ещё будешь мне! Я знаю, как можно сделать! Вот потом и жалуйся своёй Альбинке, запивайтесь на пару рябиновкой…

– Только попро-обуй! Вот то-о-олько попробуй! – раздельно кричит Любовь Никитична. – Я-то имя своё не уронила, вреда никому не чинила, с судами – не зналась! Ишь, сволочь, грози-ит…

– Да не грожу! Не грожу я! Ты маленько-то оринтируйся!

– Ты у меня, пожалуй, соринтируешься! Я сбегаю до Веры Филипповны, я вызвоню братовьёв из города – ты сразу соринтируешься! Ты вспомни, чё оне тебе тот раз говрели за поваркой?!

Щёки у старухи яростно багровеют, словно кожура сваренной свёклы, а лицо – крупное, мясистое, и вообще не видно края её власти и могуществу. Всё в ней по-прежнему живо и сильно: шея, руки, ноги – хотя и старуха вслед за стариком разменяла восьмой десяток.

На старухе новая цветная кофта с зелёными пуговками. «Как же – обихаживает себя с обеих пенсий, а мне и рубашонки вшивой не купит, разве в гроб когда!» – прибедняется старик. И, не зная, чем поддеть, какое учинить над ней посрамление, с пролетарским гольным презрением смотрит на Любовь Никитичну, на её форсистую одёжку. Затем на свои грубые руки, босые ноги…

И тут чёрт подсылает Веру Филипповну. Она из проулка зыкает в стеклину, вызванивая старуху для разговора:

– Чё ж, до́были ключ?

Обратно старуха идёт при вздутых парусах.

– Та-ак… Работник, в доме хозяин?

– Мг, – покаянно кивает старик.

– Иждивенец ты! Дармоед, который на всё готовенькое! Всю жизнь стоишь с протянутой рукой, как… побирушка!

О, всю великую боль, что запеклась в нём за ненастную ночь, за продымивший белыми облаками день, всю печаль и всё одиночество его души, с которой мыкался по жизни, как слепой пёс по ограде, – всё старуха взбаламутила одним взглядом, бранным словом, как дорожным камнем, выстеклила душу!

Размётывая на ходу штормовку, будто сено с горящей копны, – и не умея вынуть из себя это равно леденящее и опаляющее жжение в груди, – старик кружит по избе, не зная, что предпринять, как проявиться. На глаза попадается тетива от сети. Она побелела от воды, но ещё вполне крепка…

– Ничего-ничего! – заикаясь, старик сдёргивает тетиву с гвоздя. – Я отыграюсь за эти слова! Я покажу фокус…

Старуха клохчет, празднует победу:

– Давай… фокусник! Ты уж сделал фокус, унёс с-под замка бутылку!

– Я, имей в виду, сотворю, а тебя привлекут! Имей в виду! И ты посидишь в судах, дорогуша, и братовья тебе не помогут!

На крики вбегает Серёжка. Не найдя старика под берегом, он явился к нему домой, потому что бабкин петух, которого мальчик удил на червя с крыши сарая, оборвал снасть. Клавдия Еремеевна вот-вот расшатает штакетину, какой Серёжка заложил дверь избы, и тогда никто, кроме деда Гриши, не заслонит несчастного рыбака от расправы…

Серёжка долго топтался под окнами Никифоровых, страшась шума в избе, и теперь всё понимает без слов. Он за руки цапает старика, который откинул крышку и свесил ноги в подпол:

– Де-е-еда Гриша! Не надо, а?!

– Не могу, Серьга! – кипит, булькает в старике. – Мужская гордость – я должен среагировать!

– Да пускай давится, Серёжа, чё ты его держишь! – злорадствует, не верит старуха. – Небось, дерьма мно-ого, любой трос оборвёт! Ну, залазь, чё ли, чурка с глазами!

– Во, видал! – жалуется старик, исчезая под крышкой.

Снизу слышен его глухой голос:

– У ней – своя политика, у меня – своя…

5

В погребе холод и сырость. С утра, когда старик жинькал насосом, грунтовая вода скопилась снова, хлюпает под настилом. И в самом старике будто сбилась с гвоздя какая-то планочка, качается и скрипит. Жёлтый кружок отдушины светит в черноте. Вдруг его застит узкая тень, которая метнулась из сусека с ещё живой крысой в зубах и, поворотившись, глядит на старика.

– Пш-ш-ла! Пш-ш-шла! – Старик плещет впереди себя верёвкой. Тень, изогнувшись, исчезает в отдушине, на миг закупорив её и погасив последний свет.

Низко кланяясь, старик идёт в дальний угол. Есть от чего согнуться: столько лет героической борьбы со старухой, столько слёз и чекушек выпито – и всё коту под хвост! Сев на перевёрнутое ведро, он мастерит удавку да кумекает, на какой балке найти себе погибель. Пальцы деревенеют, никак не свяжут концов с концами.

В отдушину видна часть двора. Когда закатное солнце громоздится напротив кухонного окошка, на мокрых от слёз ресницах старика расцветает золотой луч. Затекая в избу, он отражается в половице, сквозь щель косит в подполье, а уже тут метит в крайний, на возвышенности, сусек. В нём Никифоровы берегут до осени едовую картошку. Из сусека в ответ лучу моргает не то зеркальце, не то стеклинка…

Отложив верёвку, старик крадётся к сусеку, выставив руки, как слепой. Ведомый высоким знанием, роет в картошке, пока пальцы не оскальзываются на чём-то гладком.

– Ладно, дрыгнуть ногой всегда успею! – смиряется с текущим положением в Божьем царстве. А через миг и блёсны, и Любин портрет, и разбухший от воды Мишка, которого на их со старухой просьбы сплюнула полынья, – всё смешивается перед глазами, нахлёстываясь, как речные волны. Любовь Никитична мелькнёт то гладкая да пригожая, а то – толстая и горбатая, с носом крючком и разбитым корытом у порога. А там и старик выбирает из реки пустой невод. И, глядь, Мишка – живой, правдашний! – плывёт на теплоходе и машет рукой, как будто прощаясь…

В избе – тихо. Вторые рамы уже выставили, и сквозь одинарную стеклину слышно, как реку стрижёт моторка. Старуха крепится, надаивает из неведомых запасников терпения, чтобы, не дай бог, не раскваситься и не дать себе послабления, старику – незаслуженной милости. Руки её сцеплены