Житейная история. Колымеевы - Андрей Александрович Антипин

тиной…» – ведёт печальный сказ мальчик, и чем дальше скользит его палец по странице, тем глубже в тёмный лес уходит старик. «В третий раз закинул невод, – пришёл невод с одною рыбкой, с непростой рыбкой, – золотою. Как взмолится золотая рыбка! Голосом молвит человечьим…»

– Не спи, дед!

Открыв глаза, старик смотрит осовело. На его лице рябит тень от цинкового ведра, в которое накось льёт солнце.

– Хорошо! – бормочет. – Я тоже… четыре класса кончил до войны. Дак по сию пору помню про этих… про зайцев, про деда Мазая… Ага, нам читал учитель – Юза Давыдыч! У самого синего моря! Смотри-ка!

Над рекой пестро от светло-золотистых бухариц. Они садятся на голову, ползают по волосам, и Серёжка, осекая чтение, с презрением счёсывает их растопыренной пятерней:

– Фу, зассыхи!

«Вот пошёл он к синему морю; видит, – море слегка разыгралось. Стал он кликать золотую рыбку…»

Под колыбельную речной волны и голос мальчика старик засыпает. Голова его клонится к коленам и не чувствует, как бухарицы щекочут лицо. Серёжка ещё некоторое время читает про себя, а там встаёт и уходит с книжкой по берегу.

4

К вечеру ветер стихает, распахиваются облака и во всём большом голубом небе остаётся одно палящее солнце. Деревенское стадо бредёт без пастуха. Волочится в ногах коричневая пыль, вьётся у качающихся морд вместе с жужжащей мошкой. Белая, с рыжими подпалинами корова, заступая в реку на водопой, хвостом смахивает с лавни зазвеневшие вёдра. Напившись, подходит к лодке. Нюхает лицо спящего человека шумными влажными ноздрями, с шорохом лижет в макушку.

Старик суёт кулаком… и просыпается, спросонья ищет картуз. Его оторвало какой-то внешней силой, и ему кажется, что вместе с картузом он лишился головы. Наконец, находит под лавкой. Пошарив над плечами, возвращает туда, где он и должен быть. По его скорому и благополучному устройству догадывается, что голова на месте. Это его обнадёживает. Старуха загостилась в дальнем плавании, ключик от горки он сегодня же вернёт Вере Филипповне. А к Троице он помрёт…

Пустую бутылку старик с глаз долой – в крапиву, стакан – в лодочный бардачок. Зачерпывает вёдра – и скорей домой. А старуха, глядь, – в кухне! Руки в боки, ноги колесом, маленький вздорный нос – пипкой, держится остро. Ни здрасьте, ни до свиданья – а уже задирает всякую страждущую душу.

Старуха приплелась в избу проулком, незаметно для старика, напилась чаю с мармеладом и уже вымыла полы. Пахнет мокрым и свежим, в избе много уличного света. Крашеные половицы ещё не обсохли и блестят. Солнечный зайчик, рождённый оконной стеклиной, играет с шерстяным клубком, из которого старуха подёргивает нить. Старик, не выпуская из руки дверную скобку, во все гляделки смотрит на старуху, как будто не может признать. Спохватившись, шаркает сапогами отжатую тряпку.

– Порви, порви от усердья! – не поднимая глаз от вязанья, говорит старуха, и голос у неё зычный, требовательный: не захочешь, да вытянешься в струнку.

На лавке, против печи, – набычился, как сама старуха, двуручный целлофановый пакет с какой-то эстрадной певицей вместо иллюстрации. Из пакета поглядывают румяные сладкие яблоки (а старик любит зелёные, с кислинкой!). Другой такой пакет уже разобран. Грудятся на столе: печенье с посыпкой из молотого сахара (а у него сахар в крови!), конфеты – шоколадные и карамель, пачка чёрной листовой (хорошо!) заварки со слоном на упаковке, кирпич поселкового хлеба с отрубями и гречка (хрен на неё!), а над всем этим охально свесился кончик свиной колбасы. Нарочно выгрузила на виду: вот, дескать, Григорий Ильич, трелевала на своей горбушке, пока ты тут прохлаждался…

И эта-то праздничная чистота в избе, в которой давно ли металось его оскорблённое сердце, это-то презрительное сопение старухи, которая на него – ноль внимания, эта-то завозная рыночная жратва, от какой растрата кошельку и мутность желудку, – всё разом наседает на старика, душит склизкими руками.

– Приехала, египетская туристка?! – Вылив вёдра в бочку, старик в сердцах бросает их. Вёдра, взвизгнув, – наутёк, по разным углам…

Невозмутимо проследив порчу имущества, старуха откладывает вязанье, поднимается. Клубок спрыгивает с её колен и, разматываясь, катится к порогу. Губы у старухи поджаты – комар не проскочит. Попадись ей сейчас кто-нибудь на язык – вряд ли он увидел бы свет прежде, чем старуха зевнула или сплюнула.

– Явился, ча́лы дра́ны?! Ни днём, ни ночью от него покоя!

…Это верно, смолоду Григорий Ильич давал жару: то с приезжей агрономшей зафестивалит, то муку из амбара пропьёт, а то в пьяную драку влезет – всю башку продолбят железяками. Но доконали Любовь Никитичну две известные выходки её благоверного, тогда ещё – крепкого настырного мужика на пятом десятке. Как-то получил совхоз новый «Беларусь», Григория Ильича как лучшего механизатора командировали за ним в район. Ну, Никифоров честь по чести отметил это дело, из города выехал навеселе. К тому времени смерклось. Вскоре огоньки деревни замигали под горой, а может, почудилось? Григорий Ильич, чтоб не переводить горючку, отпустил тормоза – и покатился… Кабину – набок, стекло – вдребезги, колёса – маленько не оторвало! Нет, он ещё пел «Ландыши», но на суде песни как отрубило, а явилось жгучее осознание случившегося: «Губит, граждане, водочка! А был бы трезвым – поломал бы, дурак, башку…»

Спасибо, отстояли всем миром! Подался Григорий Ильич с опасных работ на дизельную станцию. Раз по осени завёл движок, а сам надумал в лес по грибы. Долго ли, коротко ли – нарезал ведро и через поле потрусил обратно. И тут подозрительно колыхнулась пшеница… А это директор совхоза со студенткой-практиканткой! Григорию Ильичу повернуть бы пятки от греха, но поганый язык возьми да ляпни: «Бог в помочь, Пётр Федотыч!» Назавтра пригласили в отдел кадров. Ну а деревня ещё долго смеялась, скаля зубы, – хоть на улицу не ходи…

Заглотив разом всю их жизнь, измерив брошенными вёдрами, сколько старик выпил из неё крови, а так же являя, какой он есть против неё сморчок, старуха трясётся от возмущения:

– Тьфу-у! И весь пол залеква́нил!

– Тебя не спросил! – защищается старик, скрывая тихонькую – тише муравья за пнём – радость: старуха дома!

Он снимает, зажав дверью, сапоги – один, второй. Между делом докладывает, пуская старухе пыль в глаза:

– Я столь всего переделал, пока ты свои привилегии справляла! Дождь ночью пошёл: бочку, Григорий Ильич, ставь под жёлоб! Старуха – та не разбежится… Ладно! Гулевань, Любовь Никитишна, позорь мужика! Или вот окошко прохудилось – рама-то сгнила… Ты, что ли то, чинить будешь?!

Не зная, верить или нет ушам, слушает старуха старика,