Житейная история. Колымеевы - Андрей Александрович Антипин

овсом не надсадишься, а пшеница – тяжёлая, она и двужильного сгорбит. Он же всегда скрёб на свой хребёт, давая стране план, ворочал родимую – вот и вышел дурак. В газогенераторном тракторе с железной седулкой растряс кости, как гвозди в мешке, и теперь всё в нём зияет и сквозит. Не ровён час – потеряет опору, и пошатнётся без тычка, и повалится на светлую поляну…

Словом, идёт старик в ущерб, как осенний месяц.

Ещё великое благо, что не из назьма слепил его Господь, с веком наравне возрос старик и насобачился, иначе не прибёг бы он сегодня к коллективистским методам хозяйствования. Он, вообще, мастер на все руки, ум его сделался государственным и зрит сквозь огнь и воду. Переплыв по весне за реку спилить ольху – себе на коромысло, старухе на прихват, старик прикидывал к носу: коромысло уже не сносить – скорее шея перетрётся, а вот лопатку надо строгать потоньше, ибо голова уже не та, что в молодости, с трудом отражает старухины удары. Нынче и боты он выбирает полегче, а вёдра под воду – поменьше, но разоружаться по остальным объёмам – воздерживается.

Умыкнув из горки бутылку белой, заныканную старухой на Троицу, старик наполняет острый от двадцати граней стакан, сидя в вытащенной на берег лодке. Хокает да позыркивает по сторонам в упреждение возможных действий противника. Разговаривает сам с собой:

– Ну, дай бог – не последняя! – И зажмуривается, ожидая, пока водка достигнет пункта назначения.

– Е-есть! Прими за лекарство! – заканчивает молитву.

Сегодня он облазил весь берег, но замков не нашёл: две семьи, Калиничевы и Духаевы, укочевавшие кто куда как переселенцы с Севера, видно, распродали лодки вместе с замками, и эта забота отпала. С хламом принесло пузырёк от духов. Старик разглядел на донышке сколько-то капель и припас на правое дело. Теперь он извлёк его из кармана, пофшикал на себя – и остался доволен свежестью, которой повеяло от него, как от студентки.

Он перелопатил в уме утренние хлопоты, вспомнил про ключик – и ничего: гору, можно сказать, срыл, грех не украсть и не выпить. Опять же в избу наношено воды, а в бане – почти полубочье. Им со старухой немного и надо на помывку! Это когда старухина сеструха припылит на гостевье – готовь бочку, баба справная, ей кадушка воды – грязь размазать. Но вёдра старик всё же прихватил, потому что у него свой план. Вёдра ради осуществления его перевёрнуты на лавне – широкой толстой плахе, на двух кованых колёсах выдвинутой в реку – черпать воду и полоскать бельё, заголяя женские мягкие места. Старуха вот-вот объявится, найдёт избу пустой и, конечно, первым делом стреканет на берег: где ещё обретаться бывалому рыбаку? Порожние вёдра, сам старик в лодке – всё это должно просигналить ей об одном: прошёл теплоход «Заря», поднял муть, старик ожидает в реке просветления…

Тонкая жилка на удилище Серёжки-рыбака унизана сверкающими капельками, и видно её издалека, как в солнечное утро – росистую паутинку.

– Ну что, рыбак? – когда Серёжка, стравливая поплавок по течению, ровняется с лодкой, интересуется старик. – Где рыба?!

Серёжка от горшка два вершка, а без сандалий и того меньше. Он худ, как ветла, и пятки его, по всему, нажалены крапивой – никто шустрее Серёжки не гарцует по селу. С утра он даёт дёру из дома, плюёт с моста или мышкует на мелководье, отыскивая ракушки. Это занимает его сегодня. А завтра он, глядишь, в лугу возле ельника, пасёт с пастухами деревенское стадо или ловит на хлебную корку медведя-людоеда.

Во веки веков не бывает Серёжке скучно, всё идёт ему на пользу: и горе, и радость, и дождь, и зной! Круглое лицо, опалённое загаром, стыдливо притемнено козырьком бейсболки «Адидас», потому что весёлых конапушек у Серёжки – как сыроежек на лесной полянке. Он, кажется, весь из этих веснушек, из огня и силы – этот рыжий городской мальчик, приехавший на каникулы.

Друзей он ещё не завёл, дед умер, а с бабкой у Серёжки – разногласия. Он то заткнёт банную трубу кляпом, то посадит хромого пса в лодку и командирует в Киренск на курорт, а то ещё не глаже – нацелит рогатку и зарядит бабке в зад, когда она на раскоряку стоит в огороде. Оружие из школьного циркуля всегда при нём. Серёжка меткий стрелок, промышляет кого ни попадя: птицу ли божью, кота ли соседского, а то и вовсе безвинного человека. Однажды он и старику сотворил под глазом огнестрельный фонарь, пульнув по нему кусочком нажёванной бумаги, но в основном они контачат на почве рыбалки – старый да малый…

Капроновая сумка, на верёвке продетая через плечо, болтается у Серёжкиных нацарапанных икр. Сумку надувает ветер, задирая выше головы. И печаль рыбака понятна старику:

– Рано ещё, подожди маленько, река и отстоится!

Вдруг на реку наплывает плёнка мазута – спустили в городе с нефтеналивных танкеров, когда мыли в порту их рабочие ёмкости, готовясь в навигацию. Чёрная полоса замарывает Лену едва не до середины. Нужно соединить расстояния двух или трёх рогаточных выстрелов, чтобы достать с этого берега до чистой воды. Пробегает ветерок – плёнка змеится, как целлофановая, играя на солнце маслянистыми тонами. Волны нахлёстываются на берег, а когда отходят, на камнях мажется нефть.

Серёжка, поплевав на червяка, всё же делает заброс. Поплавок с хлюпом проклёвывает нефть, образуя крохотную лузу, которая с чмоком смыкается. Однако грузило из дробинки не тонет и не топит настрой, а лежит вместе с леской на воде, и червяк извивается на крючке. Из-под облака пикирует чайка, атакует волну и поднимается к небу. С её загнутого клюва вместо рыбёшки расползается струя мазута, и чайка кричит об обмане.

– Кончают последнюю реку! – Старик качает головой, но предпринять ничего не может: зло это – безглавое, и нет, наверное, на Руси таких рук, чтоб удавили его за шею. Он закрывает глаза от боли и обиды за реку, за мёртвого сына и Серёжку-рыбака, за то, что он, старый человек, ещё жив и этот чёрный позор грязнит его седые волосы. – Сперва изнахратили земснарядами, насыпали всюду брустверов, теперь горючкой глушат…

И мальчик тоже вздыхает; сматывает удочку.

– Пойду домой за книжкой! – стучит по камням сандалиями, отпечатывая клейкие следы.

…Старик рассказывает Серёжке о своей долгой жизни, когда мальчик возвращается с книжкой и залазит в лодку, обжигаясь об её горячие дюралевые бока:

– Я, Серьга, со своей старбенью воюю как могу, но берегу мужскую честь! Ты понимать должен, маленько оринтироваться