Житейная история. Колымеевы - Андрей Александрович Антипин

И старик, подвернув голенища, сам себе и отвечает:

– Отворил дверку по течению, его и шурануло под лёд! Теперь я один казакую, а старуха упёрлась к сеструхе, будто сто лет не виделись, пропади оне обои…

Солнце давно над рекой, а на белом песке проулка сохнут мокрые шлепки: старик носит воду. Всё к той поре накаляется, как в парной. Перемежаются запахи осенней травы и свежей зелени. Жжётся в руке камешек, которым старик, отпугивая моллюска от берега, бу́хает в воду. И вот уже жарко в сапогах, пыль на зубах, а во всё небо – синева, разбавленная ночным дождём!

На дорогах темнеют лужи – и голуби пьют из них, слетевшись с крыши старого сельсовета. Полные вёдра стоят на угоре. Коромысло, обёрнутое на сгибе сукном, покоится у старика на плече. Длинные проволочные крючки, нашлифованные руками, слегка качаются: старик переводит дух. Но желанный воздух проникает неглубоко, кажется, растекается сразу за чахлой кожей, а дальше всё заилило и закоряжило, соорудив плотную пробку. Вот-вот смертельная глухота зальёт его всего: ноздри, которыми старик сипло дышит, уши, которыми мало-мало слышит, навертев в раковине мизинцем, а там и глаза, которыми ещё что-то видит, поправляя съехавший картуз…

Но пока этого не случилось, старик мнёт траву-мураву и, словно лихой генералишка накануне сражения, взирает за мост – на брусовой посёлок, разгромивший старую деревню наголо и уже почти отвоевавший у неё последние корневые избы.

– Теперь и власть в той стороне! – как об огромном уроне, нанесённом лично ему, восклицает старик.

Он не любит посёлок за его гомозливость и гам, за трубу котельной, что всю зиму сморкает в небо угольную сажу, за то, что посёлок переманил к себе сначала почту, а затем сельсовет, клуб и магазин. Все беды, какие ни возьми, от посёлка: и берег изрыли на отсыпку поселковых дорог, и люди безобразничают от вольной жизни в посёлке, а перелески сдают в рубку тамошние лесники. Всё, всё он!

Старик редко бывает в посёлке, разве что в День Победы на митинг да в больницу для срочного ремонта, а в прочее время – ни ногой. По другим делам: купить продуктов, заверить бумагу на дрова или оплатить электричество – в посёлок снаряжается старуха, толчётся на людях, болтовнёй отвлекает от работы. Старику стыдно за неё и, кукуя весь день один, он горячо воображает, что без него, без его руководящей линии старуха ни к чёрту не годна. И он ревнует её к любому пустяку, а всего больше к тлетворным и пагубным для её здоровья гостям-застольям – без него…

Под угором жгут летошнюю траву. Грабли на длинных черенках расчёсывают алое шевеление огня. Седобородый дым идёт по улице, окликает старика по имени, а тот кивает в ответ:

– Здоро́во! Здоро́во!

В небе, чистом с утра, машут хвосты первых облаков. Солнце горит за ними, как за берестяной шелушинкой, – золотым пламенем. От него всё делается резким, рельефным, будто вытесанным из камня или выдавленным в фольге. И даже старуха в соседней ограде – как на ладони: рослая, чистая старуха, бывшая сельская фельдшерица, мужа которой переехал пьяный Чалмаев ещё в тот год, когда не стало никифоровского Мишки…

Вера Филипповна вывешивает на верёвку бельё, чтоб обдуло на речном ветру. Красный пластмассовый таз стоит у ноги на тротуаре. Старик хоронит вёдра и коромысло за воротами: копнулась в нём одна мыслишка.

– Здравствуй, соседка! – входя в ограду, нарочно кричит погромче, намериваясь если не оглушить, так хотя бы сбить с панталыку. Рубит с плеча: – Да-а, с горя поникла моя старуха! «Руки, – говорит, – на себя наложу…» Я ей: зачем руки накладывать? Давай схожу до Веры…

Вера Филипповна, закрепляя наволочку деревянными прищепками, внимательно слушает. Волосы её белы и стерильны, как вата.

– Давай, говорю, схожу до Веры, спрошу у ней… «Нет, – кричит, – у ней! Как, – говорит, – быть?! Где я, – говорит, – возьму его, как достану паспорт либо прочий документ?! Ведь всё, каждая бумага – та-ам!..»

Старик, махнув рукой, замолкает. Шарит в нагрудном кармане, будто что-то ищет.

– О чём ты, я не пойму? – клюёт Вера Филипповна, заглатывает наживку, к самодовольной радости старика. – Или с сердцем у тебя? Ну-ка!

– Ключик старуха спровадила под половицу! – послушно садясь на крыльцо, печалится старик. – Всё, хана горке! Ломать буду…

– Какой ключик?

– От го-о-орки, я тебе говорю! Я уже и сам обыскался с фонариком, и старуха заколебалась скрести кочергой, а нигде ничего… Вам же с Игнатом тоже… с нами в один год дарили горку?

Выгнувшись, Вера Филипповна массирует пальцами сухие виски. Пальцы у неё тоже белые, чистые, с лоснящимися ногтями: отроду не садила Вера Филипповна огород, весь день – в фельдшерском пункте, а Игнат Степанович, секретарь сельсовета, и вовсе пурхался в бумагах.

– В один год – да… Это же Иннокентий Иванович постарался, без очереди выписали в сельпо! А что?

– Догадка у меня имеется: замочки там на одну колодку! Ты бы дала ключик, жалко же дверцу. А моя растеряха откроет горку, возьмёт запасные ключи… Тоже: нашла куда положить!!!

Миг только сомневается Вера Филипповна, даже берётся за таз, чтобы уйти в избу:

– А чё ж она сама не пришла, гонца послала?!

– Дак говорю тебе: лежит, убитая горем! Вы же, бабы, такие… заполошные. Мне, например, плевать, а она, вишь, руки поднимает на себя… Выручи, а?

Ловко это он придумал про ключ! Да и замки в горках советского привоза, верно, одинаковые…

Получив ключ, старик рысцой бежит домой и отворяет горку, куда старуха прячет сберегательную книжку, метрики, водку.

3

Старик сохнет, как августовская трава, мелеет его речь, и глаза голубыми солнцами навсегда закатываются в лицо. Голова, как в сметане, рот – синяв и дрябл, а тело гнёт к земле, норовит кинуть на четвереньки. Всё ближе красная от глины ямина, всё громче голодное клацанье лопат! И тем дороже недужное стояние под небом, одинокое качание на ветру, скрипение дырявым деревом на бору, которое червь глубинный точит, а птица небесная – бежит.

Его руки набрякли большими страшными кулаками, в них – память тяжёлых колхозных работ и потешных, селом на село, битв, которым он былинный свидетель. Но вот руки извились, как сплюнутая весенней рекой ольха, и от плеч вянут плетьми. Из ног, точно из корней, утекает сила. Всё зыбче твердь, колеблет старика малый ветер.

Это аукаются ему мешки с пшеницей. Умные мужики искали лёгкой жизни и на засыпку овса в сеялку гуртовались в очередь: