Житейная история. Колымеевы - Андрей Александрович Антипин

моторами, плескала вёслами и шесталась в заливных лугах, где мужики караулили сетями рыбу. Нынче лодки распродали, поворовали на металл, затартали в ограды и на крыши сараев, а кинутые без догляда смяло весенним льдом или уплавило в море Лаптевых. Но раньше рыбаки-охотники избылись: кто в город подался, кто – в сосняк за селом, а кто истлел в труху и сменил весло на палку. Иные из прежних хозяев растеряли ключи и, прежде чем столкнуть лодку на воду или погрузить в телегу и увезти, рубили лодочную цепь. А замки не трогали, как будто специально оставляя на потеху старику Никифорову, который один никуда не девался и при всяком режиме был тут, как сторож этих мест.

В июньские тёплые дни, когда отхлынет вода и обнажит склизкое подгорье, старик гуляет по берегу. Вороша посохом иной полезный хлам, который набуравили шалые воды, наудачу подбирает к замкам ключи из связки и радуется, если какой-нибудь провернётся. Замки полны песка, механизмы их скрежещут, будто выкликая голоса своих владельцев, и вряд ли уже сослужат службу. Но всё-таки старик для чего-то их бережёт, словно есть в них какое-то неясное значение. Может быть, дело в том, что за каждым замком он помнит хозяина лодки, вообще уходящее село, чью жизнь уже никакими цепями не удержать, замками не примкнуть – так всё быстро стареет и умирает под этим небом.

– Как Плюшкин, коробчи-и-ишь вся-якую дря-янь! – попрекает старуха, когда он возвращается с добычей и, сев за печкой, щепочкой толкает в замочную скважину жёлтый солидол. А к чему – и сам не скажет: в амбаре мышь удавилась, в избе – одно барахло, и рады бы, как говорится, запереться от вора…

Живут со старухой одинёшеньки, коротают дни да ждут, когда придёт смерть без стука, унесёт без звука. Старуха строчит швейной машинкой: всё кроит, дура, разнаряды. Он загодя подшивает новые валенки – тоже глупость, старые бы сносить. Телевизор заглох по зиме – накренило ветром уличную антенну, а радио и без того давно не фурычит… Ти-ши-на! Собака залает во дворе – ни он, ни она не шарахнутся к окошку: приезжему взяться неоткуда, а своих Лапчик знает наперечёт.

Был сын, да вышел клин. Деревянная тумба на его могиле облупилась и скосилась, – и ног-то нет у них со старухой сходить, покрасить оградку и одолеть траву. У старухи есть в посёлке сеструха, а в городе братовья. Это старик пустым семенем прожил на свете, ему и зыбко. И в этой-то гнобящей тоске часто, часто слышится ему то морозное шмыганье ноздрей в сенцах, то переминание половиц у порога: словно и впрямь Мишка явился с утра пораньше и, слущив с себя шапку и стёганку, пьёт в кухне чай. А то он увидит его на реке, в проулке, в промчавшей машине. И всё-то Мишка сам не свой – в потрёпанном свитерке и брючках-дерюжках, с синими руками и лиловым лицом. На днях поднялся из-за плеча знакомый голос и поманил: «Папа-ня-я?!», а когда старик обернулся, то никого рядом не было. И видит, видит старик, закрыв наслезнённые глаза, как лежит сын в глубокой сырой могиле, в глухом заколоченном гробу, и – никуда не идёт, и – ничего не говорит, и – хочется ему только дышать, дышать, дышать…

Старуха с утра учесала в посёлок – не то за продуктишками навострилась, не то иное бабье заделье сочинила. Обещала быть с вечерним автобусом, а сама, как видно, задержалась с ночёвкой, и без неё даже поругаться не с кем.

Старик мается, бродит по избе, как неприкаянный, и то задёргивает оконные занавески, то отдёргивает. Или встанет истуканом и вперится в портрет под стеклом, словно впервые видит: короткие толстые косы, угольные глаза, грубые мужичьи скулы, на груди – дешёвая фарфоровая брошь… Он сопит, крякает от досады на своевольную старуху. И волнует его разная чепуха: и бумага-то повыцвела, вся – в жёлтых пятнах, как потёкший потолок, и они-то со старухой дряхнут на глазах, и вообще нет смертным надёжи, одно запустенье грядёт после них на земле, когда вот уже и сейчас фабричную рамку от угла до угла пересекла паутинка.

И совсем некстати вспоминается шумное венчанье в клубе, катанья на колхозной тележонке, смущённое лицо Любы и её назревшие губы, которые он, уже хмельной, загребая девичьи плечи рукой, жамкал ртом, как луговую землянику. В ковше со смородиновой брагой утопил клубный дру́жка ключ от дарёной горки – и хлебал жених через губу, сплёвывая ягодный мякиш и придавливая плевки наморщенным яловым сапогом. Не с той ли поры у него любовь к замкам?

– Пришёл сват – как с куста сломал! – бахвалится старик и пьёт в кухне чай без сахара, макая в кружку засохшую баранку.

Ночью он просыпается от грома. На улице частит. Сначала бисер, потом – тысячи прозрачных ниток. И вот уже охает и сверкает, задув уличные огни во всём селе: вырубило трансформатор. За окном расползается чернота, протыкаемая металлическими отблесками молний. В этих клокочущих вспышках видно, как шатаются за рекой тёмные комки деревьев. Наконец, бьёт наотмашь – косой, сильный. Он протекает гнилые рамы, капает с подоконника. В избе пахнет свежим дождём. Струйки воды, как стеклянные, мерцают на половицах.

Старик встаёт, бросает тряпку под окно и с босыми ногами идёт на крыльцо. Косматой мутной пеной обложило небо. На стене амбара, контур которого проступает во мгле, сеется едва видная тень дождя. Быстрые капли колеблют жестяную лопасть деревянного самолёта, на длинной ты́чке установленного над крышей. Винт раскручивается и дребезжит. Обомшелый зелёный жёлоб захлёбывается, плюёт мимо бочки. На ветру выпущенная рубаха парусит за костлявой спиной старика и яростно белеет в темноте. Вдыхая волглость разбухших тротуаров и тлен, сухую старость подворья, размоченного ненастьем, старик говорит, пугаясь своих слов:

– Пахнет, как на кладбище!

А жизнь его прошла. Семьдесят лет и три года он ходил по этой земле, пахал её, растил в ней хлеб и картошку, проводил в неё сначала родителей, а потом и единственного сына. От детских цыпок до старческой сини на руках он рыбачил, ни зимой, ни летом не вынимая снастей, – до сих пор в трёхстенном капроновом ряже, развешенном под навесом на штырях, ольховые листья и глубинная горечь воды, истёкшей за эти годы. Но вот он стал лёгок, как пёрышко, – и звено от тракторной гусеницы, которое он следом за корчагой выбирает из реки, увлекает его за борт. Смерть свила в его волосах серебряное гнездо, корчаги давно на крыше сарая, а лодка