Житейная история. Колымеевы - Андрей Александрович Антипин

– Много ли для жизни надо?

Улыбаясь блаженно, Владимир Павлович неторопливо шёл по огороду. Алдар не обращал внимания, что старик тихо ходит. Запирая калитку, Колымеев кивнул прощально:

– Бывай!

– Давай, дядя Володя! Пойду сейчас опять навоз носить…

В кладовке, на верхней полке, старика ждала незаконченная работа. Он начал её ещё до того, как опрокинулся на больничную койку. С великой тайной он развернул запылённую тряпку, ещё раз со значением повертел штукенцию в руках, достал лобзик и напильник. В последний миг что-то не сжалось, а неприятно царапнулось в груди, но Колымеев не придал значения, пилил-точил легко поддающийся дюраль. Одежда взопрела, скинул пиджак на штакетник, обмакнул кепкой лицо. Гудели от напряжения руки, когда, следуя намеченному карандашом полукругу, аккуратно спиливал лобзиком углы. Наконец оба кружка были готовы. Обточил заусенцы напильником с мелкой насечкой, молоточком выстукал в пластинках углубления, как днища в чайных блюдцах, вырезал на одной из пластинок круглое окошечко и заклеил его прозрачным пластиком. Оставалось высверлить отверстия под шурупы, вставить фотографию, залить швы эпоксидным клеем…

Все похоронные фото Августина хранила в горке, в журнале. Она изъяла из семейного хранилища смерть и, если судить по фотоальбому, то, получалось, и не было смерти, не висели задёрнутыми зеркала, не стояла на шкафчике стопка водки, накрытая горбушкой хлеба, а в зале не кричала и не заламывала рук растрёпанная женщина. Так же как будто не бывало никогда в жизни старухи и самого Колымеева. Нет, его фотографии мелькали там да сям на общем фоне, словно капли дождя на оконном стекле, но и тех снимков кот наплакал. Над этой-то жалкой стопочкой и задумался Владимир Павлович: каким предстать напослед? Вот-вот должна была явиться старуха, и он схватил ту, где был бравым мужиком в щегольской кожаной куртке и каракулевой шапке; глаза сверкают, как у пьяного, чуб набок, на подбородке яминка, рот открыт в смехе, а кажется сейчас, что так – жадно – ловил ртом сладкое дыхание жизни, её обжигающие ядовитые поцелуи. Одному ему понятная грусть в этой фотографии. Как давно это было! Как… горько, что ли, или страшно? Нет! Не то, не то… Нет его фанерного чемоданчика, а он, Колымеев, всё тут, на земле… Вокруг перевёрнутого на фотографию стакана Владимир Павлович обвёл карандашом, обрезал по линии ножницами, а когда вставил в дюралевые блюдечки и закрепил шурупами, обомлел: как влитое, смотрелось из рамки его собственное лицо. Мелко выцокивали пальцы по пластиковому окошечку, в которое, как с того света, глядел на него полузабытый человек с едва-едва наметившийся залысиной на лбу.

«Вот она и пришла, и ничего ты с ней не поделаешь! – вздохнул человек, но ни грусти, ни отчаяния в его словах не было. – Жил и не стал вдруг, только чекушечки останутся…»

Справив хлопоты, Владимир Павлович до поры захоронил рамку, обмотав её тряпкой. Он сидел на крыльце, щурясь от солнца, бросавшего на землю тёплые лучи, чтоб весной жглись на его зов и растаивали снега. За горой ухнуло, затрепыхали занавески на оконцах веранды. До родниковой белизны выстудило дальними холодами высокое небо, но, как утром, уже не дышалось, и Упоровы проветривали стайки. Всё было как вчера! Кроме ранящей ранешней прелести, как в начале жизни, и не те уж – от июньского пуха, как в дыму, в колокольцах птичьего щебета – тополя шумели на ветру, не та пыль, что когда-то вздымали его неустанные ноги, оседала на траву, не тем – заревым – светом горел осенний день, и в воздухе, полном сторонних звуков, не было жаркого шороха губ и стеснения юных снов…

Солнце сморило, и приснилось старику вешнее непаханое поле. Стоит посреди с непокрытой головой, а там, глядь, закурчавились вихры пшеницы и тут же срезанно упали под ноги тяжёлые, налитые донесённой силой колосья. Золотые огрызки тычин, как черви, ловят его за ноги, заползают в голенища. Уж и топчет их, а они бойчее обхватывают и тянут к земле. Он дрожащими руками лезет в карман за коробушкой, чтобы подпалить поле, но ни одной спички зажечь не может: спички без серников! Пляшет, как на горячих углях, и полуночная старуха зовёт к себе, а на меже Августина сидит на перевёрнутом ведре. Приплясывая, он бежит через поле к Августине, но что ни шаг, тем дальше уплывает Августина. И он падает на землю, а земля несёт, несёт его по замкнутому кругу, и ничего он сделать не может, и чашки роз, наполненные кровью, качаются на чёрном платке…

– А-а! – закричал старик и проснулся. – Всю жизнь от баб одна оказия! – Снова привалился к нагретым перилам, не имея сил подняться и уйти в дом.

На гвозде висела алюминиевая канистра под воду. Владимир Павлович, покумекав, снял её со стены – добрая канистра, не бежит нигде, двадцать литров лей смело – хоть на покос, хоть куда. Ему-то она…

С канистрой вышел за ворота – и рысью к дому татарина: он как пить дать первым прибежит на старухин крик, а после снимет с навесов дверь и поставит в зале на табуретки.

13

Старуха пришла с переговорного пункта не в духе и собирала бельё. Она не оглянулась на него, а Владимир Павлович скользнул в спаленку и первым делом оделся в буднишнее, брюки и пиджак сложил и убрал в шифоньер, протравленный вонючим зельем от моли.

– Пошли в баню, Колымеев…

…В нынешний месяц по-заведённому отвалили Чебуну пенсию. Третьего числа колол боровка, лагунчик сала – себе, а мясо – в рудниковскую столовку. На радостях крепко подгудел. Опять срамил цыганку на чём свет стоит, корил своей пенсией. И Борька не сдержался – за горло отца словил, а тот – его. Стали друг дружку таскать туда-сюда – кто первый главную жилу порвёт. Еле-еле разняли буянов Мадеиха с татарином, прибежав за испуганными ребятишками. Опустел дом: покидали манатки и ушли Ларка с Борькой, свели детей. Оставался при мнении Чебун, что вернутся сын с невесткой, в ноги ему поклонятся: прости, батя. Но уж и день прошёл, и другой… Светя фиолетовой бляшкой под глазом, казённой печатью удостоверившей его вольготное да постылое существование, прохаживался Чебун по глухой берлоге. А уж на улице, в магазине появиться с опознавательным знаком, который ни мылом не смоешь, ни золой не затрёшь, – с греха пропасть можно…

На голове Чебуна дымилась разваренная шапчонка, из которой давно вылез собачий волос: парился