Житейная история. Колымеевы - Андрей Александрович Антипин

С Борьки и началось:

– Татарин поганый, дай чилим поставлю!

Тамир положил конфету обратно в вазочку.

– Э! Чебун! Видел кулак?! Свинцом налитый и смертью пахнет!

– Нет, чилим я всё-таки тебе сегодня поставлю! – зарядил Борька, как осенний дождь. – Восстановлю историческую справедливость!

– Хватит вам, мужики! Сцепились-то с чего? – вразумляли.

На пальцах, горячась, объяснил Борька:

– Они нам должны дань отрабатывать за триста лет! С процентами! Иначе мы никогда не выведем экономику из кризиса… Сколь это будет?!

– Угомонись, Борька! – Старуха почуяла новую беду. А и от прошлой едва оправились. – Я пока что тут хозяйка!

– Чебун! Чебун! Э! Слышь?!

– Шалбан… шалбан-то я тебе впиндюрю! – успокаивал Борька татарина, шаря по столу в поисках сигарет.

Сане показалось со страху, что Борька ищет нож. Бедная старуха так и обмерла, ловя ходившими ходуном пальцами рукоятку кухонного ножа, чтобы спрятать под кофтой.

Рената Александровна тоже спохватилась:

– За что вы на него, Борис Сергеевич?

– Национальная гордость! Я должен ответить…

Старший Чебун в перепалку не вступал, но и бдительности не терял на тот случай, если, например, Борька помянет старое. На чью сторону перекинуться, он уже определился. Не вступали в склоку и Колымеев с Колькой. Первый каялся, что так нехорошо выходило почти спевшееся застолье, а Колька потому, что клонилась тяжёлая голова и не давала смотреть на мир.

Подлил масла в огонь татарин:

– Мы ваших баб триста лет… как хотели! Э, слышь?! Пока русский Ваня-дурачок на печке спал…

– Кого?! – тихо спросил Борька, так глянув на жену, что та оставила его локоть.

Мадеиха, душевно затронутая словами младшего Чебуна об отмщении и о взыскании с татар набежавшего долга, пребывала в ожидании, когда мужики пойдут в рукопашную. В то же время Галька о чём-то думала в усиленном режиме.

– Есть, нашла! – Хлопнув по столу ладонью – ложки-вилки подпрыгнули и бросились врассыпную, прячась за чашками, – Галька предложила выход из ситуации: – Поставить татарина раком в конце огорода и с разбегу по очереди в голубятню пинать… Ставлю на голосование!

– Да зато мы вас потом на Куликовом поле – хоп! Рената Александровна! Ну вы же учительница по истории, скажите же ему!

– Кто? Вы?! Га! – закатился татарин. – Э, Чебун! Мы и потом ваших баб… Ты вон счерна, а знаешь почему?!

Это был его момент, и Борька мазанул Тамира по сусалам. За столом замерли. Тамир ответствовал подобно, и Борька, покачнувшись, коснулся рукой земли, но тут же встал в боксёрскую стойку.

– Не-е, там слабый был удар! – делая знак, чтоб не вязались в общую драку, растолковала Мадеиха. – Фактически, конечно, был нокдаун – Борька коснулся рукой канваса, но…

Съездив друг другу по скулам, мужики воинственно упёрлись башками.

– Это… это мой прапрапрадед твою прапрапрабабку!

– Кто?! Кого?!

– И ваших всех прапра… тоже!..

Тут уж не на шутку могла обернуться заваруха, повыскакивали из-за стола, пороняли кружки.

– Бабы! Разнимай! – тщетно пытаясь сорвать с перекладины бельевую верёвку, чтоб скрутить Борьке руки и увести в сарай, орал Чебун.

– Да водой их облить! – кричала Ларка.

– Надо же что-то же делать!

На шум вышмыгнули в огород Упоровы, зорко уставились на сборище, переживая за сохранность общего забора. Окуляры бухгалтера буравили спину Колымеевой.

– Можно, Гутя?! – взмолилась Мадеиха. – Хотя бы разок в один глазок?!

В ответ на одобрительный кивок Августины Павловны тайный маховик, расположенный в Гальке, хватил электрическую искру.

– Цыть, кролики! А то я вас опять на руках переборю!

Мадеиха схватила бойцов за шкирку, чтобы разорвать их в разные стороны. Борька с Тамиром не расставались.

– Пра-пра! – Союз дружественных республик распался.

Сзади закричали:

– Успокойся, чума!

– Вот это комедия, Паловна!

– Ой, Боженька ты мой милостивый! Да что она делает, сука?!

– Галька, остынь!

Теперь забегали, чтобы угомонить Мадеиху.

– Милицию, милицию вызовите! Пусть приедут на воронке! – напутствовал Чебун, боязливо оглядываясь на случай нападения со спины.

– Да успокойтесь, папка, с милицией со своей!

– Эх вы-ы!..

В общем беге вокруг стола, не находя убедительней довода, старуха Колымеева схватила кухонный рушник и взмахнула им над простоволосой головой.

– А-а, щас всем бошки порублю!

С удивлением уставились на старуху, потом друг на друга. И сгорели от стыда, только угольки глаз ещё вспыхивали…

– Вот так да! – когда мир на подвластной ей территории был водворён и снова сели за стол, высрамила драчунов Августина Павловна. – Чуть парник, змеи, не разворотили!

– Гутя! – приложив руку к груди в том месте, где билось неугомонное сердце, оправдывалась Мадеиха. – Я хотела вот так вот поставить их перед собой, ка-а-ак… чтобы пять раз в воздухе перевернулись!

– Мг-мг, – согласно кивала старуха. – Ишь, попёрли! Пра-авильно, Галочка! Падде-ерживаю! Я молодая, знаешь, какая боевитая была?! Вот не дала я, дура, себе раздухариться, а то бы все поняли, что ихное дело пропащее…

…Расползались с первыми звёздами, стараясь держаться направления, устанавливаемого шедшей впереди старухой. Старик ковылял позади, возился с заложкой у ворот.

– Бывайте, бывайте! – прощался с голосами, из темноты звавшими его по имени.

И всю ночь белели скатёркой неубранные столы. Старик, проснувшись от уличных звуков, выглянул в окно и обомлел: как луч прожектора, бил в огород столб лунного света. Обступили серебряное кольцо угрюмые тени. В центре кольца, в окружении невесёлой свиты, сидела старуха в девическом – с чашками роз на бархате – платке и держала в руках синего ребёнка со склизкими водорослями на голове. Старуха пела пустым голосом:

Шумел камыш, деревья гнулись,

А ночка тёмною была…

Колымеев, побледнев, отшатнулся от окна и, сграбастав горстью рот, рухнул на кровать.

На рассвете перепал дождь, наполнив стаканы и миски. На заборе висел платок, оставленный кем-то из колымеевских гостей, но бурят, задавая коровам сено, заметил его и сунул за пазуху – обтирать от пыли сапоги либо на прочую нужду…

11

В комнате летали чёрные мушки. Они касались волос Колымеева, садились на руки, лицо, лезли за шиворот… Старуху не трогали. Он брезгливо тёр наслюнявленным пальцем там, куда притуливалось безмолвное насекомое.

«Либо картошка в подполье гниёт? Надо сёдня же посыпать сусеки золою и песком. А может, и не надо…»

Окна прополоскало поздним рассветом, синие полоски изморози застыли на стекле. Старик скрёб небритый подбородок. Вместо красного пятнышка ниже колена вспухла, как обваренная кипятком, кожа на голенях, но и без этого грустного напоминания маялся Колымеев: тем ли он проснулся сегодня или другой человек за потаённые верёвочки руководил