Житейная история. Колымеевы - Андрей Александрович Антипин

Сколачивали первую стенку, а в огород с весёлыми криками ввалилась ватага. Явились Борька Чебун, Ларка и Тамир. За ними мелкой блохой припрыгала Саня. В три пары рук Колька, Чебун-дед да Борька застучали молотками. Бабка Саня, запахнутая в безразмерную телогрейку и оттого похожая на громадный кокон, подносила в угоду строителям гвозди из ведра. Напиленные доски подавали Палыч с Мадеихой, а старуха с татарином сообразно своим представлениям городили дверь для угольника, на глазах поднимавшегося из пепла старухиной жизни, как птица феникс.

Старуха совала татарину ржавый костыль, годный скреплять шпалы:

– Тамирочка, Богом прошу, возьми вот этот гвоздик! Уж лучше в целом свете не найдёшь!

Тамир оставался при своём мнении, обрубком большого пальца левой руки что-то глубокомысленно вымеривая на доске. Палец пострадал нынешним летом, когда татарин ловил убежавшего в степь годовалого бычка. Уже обуздав беглеца за рога, Тамир намотал верёвку на руку, однако телячьих сил не рассчитал: бычок рванулся, и большой палец срезало арканом у самой костяшки. Тамир положил палец в карман и направился домой, где замотал культяпку бинтом и ради внутреннего обеззараживания выпил бутылку водки, а про затайку в кармане забыл. Вспоминая об этом, татарин неизменно повторял, что только и заметил, как палец вроде пробки от бутылки с шампанским взлетел в небо и упал в грязь, и что Рената Александровна, собравшись в субботу стирать, бросила штаны мужа в таз с водой и по привычке вывернула карманы…

– Тётя Гутя! – орал Тамир, тяп-ляп творя затворку, на веки вечные определяемую стоять на страже государственных интересов Августины Павловны. – Я мужик, да?

Колымеевой нечем было крыть, и она отступилась на шаг-два, а потом напустилась с новым рвением:

– Ведь скособочится дверь, помяни моё слово!

– Я знаю! Тёть Гуть! Понимаешь, нет?! Мы тебе такую дверь отгрохаем, что сама не откроешь!

– Так-то поди зачем? Мне бы лишь бы заслонка эта чёртова не залезла!.. Чебуновская невестка гоношила харчи на девять ртов, и Августина Павловна, скрепя сердце отрываясь от работ, бегала в дом: боялась, что цыганка сожжёт конфорку, а потом и хату. Так же по-цыплячьи неслась обратно, придерживая платок. Дверь, возведённая сообща с Тамиром, вызвала у Чебуна ряд нареканий. Чебун водворил татарина за себя на сколачивание стен, а сам раскурочил дверь и принялся собирать по новой. Саня топталась зря, и её командировали с объекта на помощь Ларке, куда она и устремилась с Божьей помощью от греха подальше.

Обколотили две стены – и цыганка лязгнула ложкой в окошко, а Мадеиха просигнализировала старухе глазом, однако Августина Павловна упорно не замечала подаваемых знаков, собирая в ведро стружки на растопку печи. Борька, перемигнувшись с Колькой, обречённо полез в карман за сигаретами, к нему потянулись жадные до курева руки. Только Чебун держал дипломатическую паузу: поднесёт Августина в обед – хорошо, оставит до вечера – и то ладно. «Правильной политики в этом вопросе придерживается Паловна! Им-то чё? Только бы дорваться!..» Не дождавшись послабления, строители старухиного счастья молчали.

За работой обида на старуху рассосалась, звонче заиграли молотки-топоры. Колымееву не досталось дела, он поплёлся к стайке за кровельными листами, по приставленным к стене доскам спустил с чердака на землю. Материал сохранился хорошо, лишь кое-где от сырости объявилась жёлтая сыпь. Колька в паре с Тамиром сносили листы к месту строительства. Старик ковылял следом, усталый, но обнадёженный для жизни ещё одним листом, оставленным на чердаке в будущую пользу.

Когда поднимали покрытие на укреплённые стропила, острым уголком листа чиркнуло Чебуна по пальцу. Капли крови полетели на кирзовые сапоги.

– Т-т-твою мать! – взмолился Чебун и где стоял, там и сел, будто подкошенный.

Мужики спрыгнули на землю, окружили старика, а Мадеиха грамотно извлекла из кармана носовой платок и стала обматывать выставленный Чебуном палец, прежде изрядно плюнув на рану.

Чебун взревел.

– У меня, дед, слюна чистая, как у ребёнка! – заверила Галька. – Так что вы не убивайтесь раньше времени.

– Где чистая! – скулил Чебун, морщась от силы, употребляемой Мадеихой на повязывание платка. – Спирт гольный – вот что твоя слюна! Как скипидаром обварила…

Старуха громко вздыхала, недовольная Чебуном:

– Ишь сколь крови вышло-то! Как бы, слушайте, в омрок не упал… И как тебя, старик, угораздило?!

– Да уж, как! – жаловался Чебун. – Живота своего не берёг потому что! А ты – ка-ак…

– Ерунда, дед! – ободрил Колька и со знанием дела осмотрел чебуновскую руку. – Я раз циркуляркой палец срезал! Приложил его туда, где он держался на шкурке, замотал в мазутную тряпку. Через месяц зажило, как и не было ничего…

– Твой-то палец перешибёшь! – с усмешкой заметил Борька. – Вместо гусеничного пальца зашибись пойдёт на траки!

Тамир молча наблюдал за происходящим, но вдруг заорал:

– У нас один, чтоб капитана получить, отстрелил себе палец! Вроде пострадал при исполнении… Слышь?! Дали ему капитана! Только палец загнил, руку отрезали… А на мой палец посмотри! – с гордостью указал на неровно затянутый кожей обрубок, смиряя Чебуна с напастями судьбы.

Словно петух, загнанный собаками на забор, Чебун вертел клокастой головой. Мелко дрожали мясистые фиолетовые губы.

– И опять вы, папка, не с того пострадали! – заметив движение в огороде, прилетела Ларка.

За цыганкой прочавкала бой-галошами Саня, уже без телогрейки. Августина Павловна подозревала обеих – в спальне за дверью стояли фанфурики с настойкой…

– Дайте я замотаю как надо! – воскликнула Ларка, забраковав Галькины намотки.

– Уйди, змея! – отдёрнул руку Чебун, а Саня, в отдалении пристроившись на чурочку, поддержала:

– Со всяким можеть произойти! Лишь би заражения не било…

Суеверно обратив к небу пострадавший палец, Чебун по совету старухи направился в медпункт, мнительно ойкая. Мадеиха приложила к сухому глазу обрывок платка, но Чебун не велел реветь.

– Идите с Богом, дедушка, хотя вы и не так пилите! Не поминайте, если что…

– Пошла ты, курва! – миролюбиво простился с Мадеихой Чебун.

Вместо ушедшего Чебуна на стропила покарабкался Колымеев. Августина Павловна снизу подавала ему советы, чтоб старик не угробился с верхотуры.

10

Стройка подвигалась к завершению, а на душе у старухи становилось тихо-тихо. В битвах с соседями Августина Павловна, кажется, постарела хуже, чем за последние годы, и легче в теле сделалась, и голос не тот, и сердце, исклёванное ненавистной бухгалтершей, ни к чёрту. И ведь не столько волновал её сваленный бесхозно уголь, сколько то, что старый угольник был рассчитан на обе квартиры. Упоровы порушили последнюю социалистическую модель мироустройства, а этого Августина Павловна простить не могла. Не отвоевала полянку под солнцем – творила её