Житейная история. Колымеевы - Андрей Александрович Антипин

затягиваемые бельмами цвета скисшей простокваши, наворачивались слёзы. Хуже нет трезвому слушать пьяного, и старуха, затворяя за собой калитку, зарекалась приходить к Сане. Но наутро снова шла. И опять на весь день. По пути к Сане брала в магазине конфеты и несладкое печенье к чаю. И снова сидели за разговором. За одной из таких неторопливых бесед, полных невосполнимых вздохов и слёз, Саня вдруг кинулась описывать выгоды своего одинокого существования, да так витиевато и хитро, что не сразу сообразила Августина Павловна, куда клонит подруга. А когда поняла, так ахнула: жить с ней, бросив старика, сомускает! Вот уже второй день старуха не казала носа в Саниной хате…

Но и дома сидеть – что на шильях. Это в радости время летит незаметно, а в горе тихо тянется день. Легче с дальнего огорода мешки с картошкой перетаскать, чем ворочать в душе воспоминания. Другого занятья не было, кроме как смотреть по телевизору примелькавшиеся постановки. Но вот уже и телевизор опротивел до того, что старуха, просыпаясь, глядела на него, как на гроб. Мутнеющие год от года черно-белые фотографии на трельяже сквозь серую пыль глядели где весёлыми, где задумчивыми лицами, а в горке потрёпанный журнал хранил погребальные карточки. Злили косые взгляды Колымеева, которыми он, предполагая в горке спрятанную Августиной Павловной початую чекушку, всякий раз одарял её, раскоряченную на полу перед раскрытыми створками. Знал бы, что за богатство ворошит старуха в затхло пахшем белье, так несладко бы ему стало от своих мыслей! Но старуха и эту маленькую тайну хоронила в себе. От того-то и вздыхала, убирая журнал в горку, а потом караулила Колымеева в окно – подгадать, когда старик направится на обед, и поставить суп на плиту. Наглядевшись на похоронные фотографии, старуха так растравливала воображение, что стала бояться подходить к окну, как, открывая последнюю страницу свежей районки, страшилась увидеть в некрологах знакомое лицо. Эта боязнь с особой силой наваливалась в темноте и только к свету рассеивалась.

Иногда совсем недужилось в пустой при живом-то старике квартире. Тогда Августина Павловна надевала замшевое осеннее пальто, повязывала выходной платок и гуляла по посёлку. В движении она рассеивала тяжесть души, так что, когда задерживалась с разговорами, казалось, что комок, рассосавшийся в пути, как песок в песочных часах, стекается в её ноги, на свой лад отмеряя отрезок старухиной жизни. Ей полюбилось навещать дальние, в конце посёлка, магазины, в иных из которых она не была месяцами. Она стояла у богатых витрин с огорчением, вспоминая при этом червивые гнилушки войны и хмурясь на обелённые лица продавщиц, а если случалось что-то брать по мелочи, аккуратно просчитывала копейки. Разругавшись в одном, шла в другой, но и там происходило то же, так что старуха стала обходить магазины. В один из дней приезжала из города цирковая группа. Старуха в толпе ребятишек стояла на площади и похохатывала. Больше всего забавляли клоуны. И огонь, как проклятый абсент, о котором вещала Санина сеструха, глотали, и кривыми ножами в себя пыряли, а то умудрились меж двух огромных надувных мячей усесться – ноги врозь – и ну тягать гири. «Должно, куклы тряпичные, а ноги у них на шарнирах», – разоблачила старуха.

Часто она незаметно для себя уходила за лесополосу, куда давно ездила только на автобусе и где жила её старая подружка. Старуха уже и позабыла о ней… Нет, верно, она помнила, но как-то отрешённо. Случайно увидев Карасёву во дворе за развеской белья, очень удивилась. Навестив её впервые за несколько лет, старуха пила у неё дома чай и думала, как это она выпустила Любу из виду, ведь с ней так славно прихлёбывать из блюдец чай с малиновым вареньем. Люба полгода тому схоронила старика, а ныне почти обезножела и только на час-другой выползала под тёплое солнце… Как много потеряла за эти годы Колымеева! А сколько друзей хороших забыто, сколько слов добрых не сказано! И Люба так рада была ей, что тихонько плакала у калитки, просила навещать, сама-то она далеко ходить уже не могла. Старуха тоже всплакнула, обещалась прийти в следующее воскресенье. Ветром несло свёрнутые тополиные листы, похожие на пустые коконы, которые, вылупившись, оставила на память о себе самолюбивая осень, и старуха грелась простотой мира, в буднях потерянного, а в горькие минуты найденного. Вечером долго и хорошо поговорила с Колымеевым, который в тот день тоже (показалось ли старухе, или было на самом деле?) наедине с собой что-то надумал, и спать Августина Павловна ложилась с надеждой. Но в следующий раз придя к Любе, она узнала, что старую, забытую и вот случайно найденную подружку забрали дети в город, а дом с молодой поспешностью продали заезжей семье…

Пришёл с улицы старик, старуха покорно направила ему на стол, а сама остаток дня пролежала на диване, как на битом стекле. Мысли её вращались вокруг постройки угольника, один он остался несокрушённым оплотом самостийности её существования. Вчера Чебун, кажется, основательно постановил в разговоре, что даст необрезную доску. Стало быть, за стройматериалом дело не станет, если, например, затеять постройку. Не стало бы и за рабочими руками: и сам Чебун, да и Борька с Ларкой вызвались помочь, и Тамир бы, конечно, пошёл, а Мадеевы – не задолжали ей? То есть с людьми текучки не было. Доску даст Чебун. Крышу мастерить – на стайке кровельное железо… Что ещё? С какого боку подойти? Была, правда, загвоздка, кренила старухины планы. Ограда на двоих – на стройку спрашивай разрешения Упоровых, – но уж как нелепо держать совет с людьми, которые самочинно устроили в ограде передел! По уму, строить нужно, где есть подъезд для бульдозера… И опять-таки: как славно придуман был старый угольник! Ни таскать издалека, ни мудрствовать с укладкой. Строить за оградой? Но если подвластный ей двор как безнадзорный – что хотят, то и воротят соседи, – а уж сараюшке ли беззаборной выстоять?! Да тогда потребовалось бы согласие не только Упоровых, но и жильцов соседних домов, ибо это и их территория тоже, а те как пить дать задерут норку, татарин с дороги заезжает в огород на тракторе, опять же, эти сволочи брус купили… Но попросту, почему угольник не мог быть построен за оградой: рядом с забором проходила теплотрасса, и никто бы не позволил на ней какое-то строительство. Старуха и сама бы не шибко-то разбежалась: случись порыв и утечка, надо бомбить землю и вскрывать бетонные плиты, там бы и её сарай пошёл в расход. Выходило, что негде