Житейная история. Колымеевы - Андрей Александрович Антипин

– Джек! Джек! Чего ты, сучий потрох, разгавкался?!

Чебун нащупал рядом с крыльцом ломик и двинул к стайкам, каждые два-три шага гася фонарик и мнительно прислушиваясь. Собака у Чебуна сидела на цепи, конец которой был примкнут к толстой проволоке, протянутой по земле от ворот к стайкам. Бдительно свернув баранкой рыжий хвост, Джек бежал рядом с хозяином, скользя цепью по проволоке, но вдруг остановился и заворчал. Вкрадчиво ступая, Чебун поспел к забору в том месте, где совал в штакетник свой любопытный нос проклятый кобель, и побрызгал фонариком в Санину ограду. Жёлтое пятно промелькнуло рядом с ногой Колымеева. «Всё!» – ужаснулся Палыч и поклонил беспутную голову…

Зашумели подолами старухи, как призраки в ночи, и Чебун поспешно задул фонарик, но от праведного гнева не скрылся.

– Чтоб ты, прорва! Подсматриватель лупоглазый! – хрипло закричала Акиньшина, а там и бурятка пошла склонять во всё горло.

На крики выбежали другие старухи.

– Что такое, Люба?! Галя?!

Заскакивая на крыльцо, бурятка отписала по чебуновскому адресу:

– Вон он, изврашшенец, напугал!

– Кто это?! – раздался неожиданно сильный голос самой Косой, наперёд всех вылезшей на защиту родимых рубежей в случае внешней угрозы.

– Да Чебун! – уже весело загомонила Акиньшина. – Только мы, девки, пристроились, а он тут как тут со своим поганым фонариком!

– Слышу, ступает, как кот по паласу… – вспомнила бурятка.

Старухи заплевались, кто гневно, а кто и со смешком. И Чебун выдался:

– Да кто за вами подсматривал?! Было бы, считаю, на что смотреть…

– А то не смотре-ел! А то мы не знаем, кто смотрел за нами?!

– Седой уж, а всё кого-то вынюхивашь её!

– Собака залаяла, я и пошёл проверить! – защищался Чебун, но старухи не сдавались. Они узрели его сгорбленный силуэт у забора, поволокли живее:

– Вот с кобелём и смотрели в четыре глаза! Известно, одна пара… Верно, девки?!

– Дак так и есь! Чё, госьподи?

Гомоня, старухи уползли обратно в кухню, а посрамлённый Чебун потянул кобеля за собой, долго наматывал цепь за крюк возле бани, но не выдержал и саданул кобеля сапогом. Джек остро завизжал и забренчал железом, уползая в будку и уже оттуда щеря на хозяина белые клыки.

– Чтоб ты, пропасть! – шарахнулся от будки Чебун. – Вот пожрёшь ты у меня завтра! Я тебе устрою разгрузочный день!

На небе уже мигали первые звёзды, Колымеев выбрался из укрытия. После позорного сидения под забором улепётывать бы домой, пока старух снова не понесло во двор, но за окошком помимо его жизни шло своё, отдельное представление, укравшее у него старуху. Несколько пьяных, по-старушечьи хриплых голосов дребезжали за стенкой:

…Виновата-а ли я, что люблю-ю-ю?

Виновата-а ли я, что мой го-олос дрожа-ал,

Когда пела-а я песню ему-у-у?!..

В самодельном хоре зазвучали першинки знакомого напева, и Колымеев рванул дверную скобку. Замолчали с раскрытыми ртами. Старуху Акиньшину и бурятку с изморщиненным лицом он узнал сразу. По правую руку от бурятки – сердечница Обозова, в столовой работала. Слева от Акиньшиной – широкая в кости, как мужик, и чёрная молодая старуха, мать его однопалаточника, который задушился нынешней осенью. За дальним концом стола, рядом с хозяйкой, – две незнакомые старухи. Обе крупные, но одна с крашеными недлинными волосами, на концах скрученными вроде стружки, а другая в красной шерстяной кофте, поверх которой – нарочито вытаращенный «виноград» дешёвых бус. С одного боку скрытая костистой старухой, а с другой Акиньшиной, Августина Павловна наперёд услышала голос Колымеева. Ярко-малиновые пятна на её щеках ещё больше заалели.

– С чем пожаловали, молодой человек? – опомнилась бурятка, поворотясь на шарнирный скрип.

Запереглядывались, зашептались, отставили ложки-вилки. Саня, смикитив «международную ситуацию», бросила на подругу упреждающий взгляд.

– По обмену опытом, можно сказать, прибыл к вам, – объяснил Колымеев.

– Это же откуда закатился, милок? – поинтересовалась старуха с «виноградом» на шее.

– А из соседней ограды!

– Не от Чебуновских? – насторожилась Акиньшина. – А то у нас тут был один… ин-ци-дент!

С крайнего от Акиньшиной угла гоготнули.

– Немножко по другой линии направлен! По общему, так сказать, числу голосов… – Он осёкся, как на штырь, напоровшись на старухин пристальный взгляд.

– Это Гутин Володя! – сказала Саня для двух незнакомых старух. – Садись, Володя, гостем будешь…

– «Присаживайся» надо говорить! – назидательно подняла палец крашеная старуха и цокнула языком.

– Ну дак чё? Присаживайся, раз у вас так в городе принято, сеструха… – Саня простодушно развела руками: дескать, какой спрос с дуры колхозной? – Ты никак выпьешь, Володя?

– Выпью – чё ж не выпить? Поднесёте, дак… А то у меня горе: одну бабушку до калитки провожал, дак она даже поцеломкать себя в щёчку не дала! А что я, рыжий, что не могу после такого дела выпить?!

Старик обжался между Саней и её нижнеудинской сеструхой Альбиной, ему поднесли, а Саня подвинула тарелку с толчёнкой и котлетами. Палыч ковырнул одну вилкой, жеванул деликатно.

– Чё ж замолчали? Вон как пели. Я, можно сказать, на пение и завернул…

– Дак во-он оно чё! – огорчилась костистая старуха. – А я думала – на нас посмотреть… Слышите, девки: мы ему и на дух, оказывается!

– Чё поделашь с им, раз нюхалка сбилась, не в ту степь ведёт хозяина…

– Это… тебе, Володя, к Чебуну-самому надо на курсы поступить! Вот, я тебе скажу, мастер на такие дела…

– Постыдились бы Бога, пустомели!

– А чего стыдиться, сестра? Дело-то такое. Мы, когда с подругами собираемся… Мы в основном в Парке культуры и отдыха собираемся, имени Алексея Максимовича Горького! – словно красивым забором свою халупу обнесла, значительно добавила Альбина. – Так тоже, не без этого…

– Культу-урные! – обиделась Обозова. – На три буквы послать некого…

– Почему некого?! – не разделила такую позицию Альбина. – Показывайте, куда надо, я первая побегу!

Сошлись республики за столом! Смех, веселье, гомон. Кто салатца в блюдце, кто шуточку похабную в ухо, а кто и пьяные губы в щетину старика норовит.

Палыч не особится – со всеми на паях шуткует да обносит по рюмкам. Только старуха его чернее атомной войны, поглядывает косо да барабанит пальчиками по столу. Ну да это ничего, пальчики-то её, а полировка Санина!

Саня тоже прикусила язык, побаивается шибко башковитой родственницы, приехавшей на гостевье до Покрова, – на праздник Саня колет борова, а уж сеструха, спасибо ей, запродаст мясцо в город… И Обозова сторожится бабьих вольностей, но тут известно – сердечница. Однако старик не обделял и Обозову с Саней. Гулять дак гулять, а любить