Житейная история. Колымеевы - Андрей Александрович Антипин

– Вот только не делай из меня монстра! – высоким, на последнем выдохе дрогнувшим голосом отрезала она, и от слёз ещё более голубые глаза её задрожали, словно тени горящего газа на ветру.

Но скоро его пожатия стали требовательнее, она порывисто высвободила чуть покрасневшую ладошку и уставилась в окно с обрывками изумрудно-жёлтой листвы на поперечине некрашеной рамы. Не найдя в её лице ожидаемых изменений, он вскинулся, плечами несильно растолкав людей, а затем сманил скучного мужика, и они ушли по коридору.

…Тот, кто заседал у него, оказался стариком Чебуновым. Отворив дверь в коридор, он словно бы гадал, всё ли решил у него или есть за чем вернуться. Однако армянин, сидевший на изготовке, спешно оправил воротничок рубахи и, потеснив старика, скрылся за дверью, но тут же вышел.

– Вэлэл чэрэз минуту зайти. Он кофэ пьёт, – пояснил горожанке, когда та вопросительно откинула газету.

У горожанки оказалось холодное, надменное в ощущении собственной превосходной красоты лицо, небольшой правильный нос, толстоватые, но ничуть не портившие её губы и уши с острыми мочками, а её чёрные крашеные брови, заканчивая рисунок, были сведены в нитку.

– Не мешай ему, Горыныч! Пусть свой «Сникерс» откушает! А то ласты склеит от голоду…

«Горыныч» нахмурился, чем окончательно удостоверил ту невидимую связь, которая существовала между ними тихо-мирно, пока оба не оказались у жёлтой двери.

– Тогда не надо, наверное, его беспокоить? – испуганно сказала смуглая женщина с густо намазанными красной помадой губами. – А то ещё рассердится, не дай боже?

– Зачэм сэрдиться? Чэловэк свою работу дэлает. У каждого своя работа. У мэня – работа: грузь закажи, доставь, и у нэго – работа. Тут зачэм сэрдиться?

Горожанка хмыкнула, но затрещал телефончик, и она затараторила в него.

Выждав немного, армянин снова сунулся за дверь, предварительно постучав. На этот раз его не выставили, а старуха вдруг захотела, чтобы он заболел внезапно или, окончив приём, сказал: «Приходите завтра». И старуха бы назавтра не пришла…

С появлением Чебуна Августина Павловна отвернулась к окну, но, бережно сворачивая бумаги, Чебун уже направился к ней.

– А ты-то чего тут? – когда Чебун решительно, как будто собирался торчать тут бог весть сколько времени, пристроился на оставленном стуле, недовольно спросила старуха.

– Хочу квартиру на две поменьше разменять. – Чебун пошелестел бумагами. – Надо папочку купить, как у бухгалтера. А то поистреплются, пока ходишь по этим конторкам…

Лукавил старик, говоря о размене квартиры, вожделенной добычей являлась ему во снах ветеранская «Лада». За те недели, что он обивал пороги, покорно улыбался и золотил волосатую руку, а уходил как от красивой, но купленной женщины, Чебун погрузил внушительную телегу справок, выписок и постановлений, его затратам соответствующей чистоплотности. Ныне, словно тяжёлые гаубицы, он перемещал их из кабинета в кабинет, прицеливаясь палить по жизни и всяким инстанциям в надежде скорой их капитуляции.

Колымеева догадывалась о тактических вылазках соседа, но спросила только:

– Всё ж таки не хошь жить с ними под одной крышей?

Ответа не расслышала, потому что вышел армянин и, насвистывая, кивнул горожанке на дверь.

– Станэт спрашивать о привозэ, скажи, что к этому дэла нэ имэишь. Скажи… как договаривались, скажи. За тот привоз, дэскать, отвэчал Панько, а я тут нэ при чём, моё дэло – бухгалтэрия…

– Не извергай пламя, Горыныч! – прожевала горожанка и послала армянину воздушный поцелуй. – Ксиву обнародовать? – спросила, уже озабоченная не меньше его.

– Как договаривались?! – с упором на «как» медленно выговорил армянин, повысив голос.

– Всё, завальцовано.

Он легонько подтолкнул горожанку, а сам отошёл к соседнему кабинету и сделал вид, что к жёлтой двери не имеет отношения. Чебун с уважением посмотрел в его сторону.

– Разменяю квартиру, заведу себе старушо-онку! – мечтательно протянул старик.

– Это ты, пока крепкий, так говоришь. – Старуха показала Чебуну кукишку: – Вот тебе будет, когда сляжешь и назад запросишься! А ты думал как? Сперва отплеваться, а потом…

– Да не отплеваться, Гутя! Только мне ходить за ними, скотьё держать… Много ли мне надо одному?

Чебуну не терпелось выведать причины старухиного визита к нему, но Августина Павловна молчала, а когда он двинул по коридору – крепкий, твёрдый на ногу – с обидой посмотрела ему в кряжистую спину.

6

Горожанка как закрыла за собой дверь, так и не казала носа. Решимость помалу покидала старуху. Словно угадывая её нетерпение, в очереди тоже заволновались, но открыто возроптать никто не отважился: как-никак не в предбаннике собрались. Переживал и армянин, насвистывал что-то на разудалый манер. И непрерывно, как к вышнему вершителю судеб, текли к нему люди с бумагами, не стучась заходили в кабинет, и старуха побаивалась этих людей, ибо они даже к нему могли войти без стука. «То и смерть: приходит без стука, уносит без звука… – решила старуха, а ручные часики отсчитали три часа. – Посижу ишо немного, хошь с минуты две, и пойду!» Но прошло и пять, и десять минут – не двигалась. Пахло сухой коридорной пылью, люди томились от духоты, и Колымеева платком утёрла лицо…

С расстёгнутым воротом рубахи и с суженными глазами пришёл Сергей, дыша хмелем и дешёвыми сигаретами. С места в карьер стал задирать Марину, которая глядела в окно, медленно, как остывающее железо, тускнеющее, с безлистыми верхушками тополей за ним. Временами казалось, что Марина задремала, положив тонкую аккуратную кисть на гнутую спинку стула. В блеске покренившегося к закату солнца особенно ясно были видны ни одним неверным штрихом не осквернённые, одновременно пленяющие и отталкивающие, удивительные в строгости красоты черты её лица с греческим носом, небольшим ртом с яминкой над верхней губой и синеватыми подкрашенными ресницами. Золотая паутинка тоненькой цепочки с кулоном слепила на лёгком атласе водолазки, когда солнечный луч выхватывал часть коридора и, точно выделяя из толпы, девушку у окна. С приходом Сергея лицо её снова приняло прежний, немножко холодный вид, и этот поворот расстроил тихо наблюдавшую за ней старуху, вдруг неизвестно отчего накрутившую у себя в голове, что Марина и Сергей уйдут с миром.

За время отсутствия Сергея его стул заняла бурятка в шерстяном платке, и Сергей устроился на корточках в ногах у Марины. Посетители, протискиваясь меж двух рядов стульев, косо поглядывали на него. Марина, не обращая на Сергея глаз, негромко произнесла, уверенная в его послушании:

– Уже сядь куда-нибудь! Или… не трогай мою руку!.. Отойди…

– А что мне будет, если не отойду?!

Сергей невозмутимо продолжал сидеть на проходе, пытаясь взять руку Марины, лежавшую у неё на коленях. Его пальцы призывно касались её запястья, а небольшой