Житейная история. Колымеевы - Андрей Александрович Антипин

с книгами, открывшими человеческую душу и обесценившими её, ныне всем ветрам и снегам доступную. Домой старухе не хотелось, и она в обход Колымеева, в обход своих грустных дум направилась к Сане. Поспела в аккурат: горстка старух жалась в летней кухне к накрытому столу. Праздновали Санин приезд – Саня вернулась из областной больницы, где капитально подверглась ремонту. Старуха вынула из сумочки купленную по дороге чекушку и поставила на стол – гвоздь вбила во что-то крайне ей неприятное и ненавистное. Первые две рюмки выпила не закусывая. С третьей стала забывать про неудачное, ничем не завершившееся дело. Пригубили ещё. Теперь и армянин с горожанкой, и молодожёны, и Раиса, и скучный мужик с буряткой, и человек в кожанке, и даже Колымеев виделись, словно во сне…

7

До сумерек Палыч ждал старуху у ворот. Угля было наношено в ограду достаточно, что означало вёдер тридцать – сорок, а ссыпанная куча нисколько не убыла. Он в одиночестве пообедал холодным жирным супом, макая в миску хлебный ломоть, пошвыркал пустой чай, засветив электричество в кухне и зале, чтобы не было так чуждо и тоскливо. Чебун, часом ранее припылив откуда-то с картонной папкой под мышкой, то и дело выходил за ворота – то высыпать на дорогу золу, а то размести новый тротуар от мокрых листьев, которые могли дать доскам гниение.

– Всё у вас не как у людей! – всё-таки не утерпел Чебун. – Моя живая была, чтобы там не спросясь ушла – и ни-ни! Что ты?! Думать забудь!

Колымееву словно наплевали в глаза. «Сколько же юродства в человеке!» От этого пробуждения стало не по себе, точно старик подсмотрел за Чебуном что-то нехорошее.

– Сказала, главно, в аптеку схожу… – придумал Палыч. – С другой стороны, и курицу в огород пусти, она без догляда к чёрту на болото ускрестись может, а баба же – она и есь…

Чебун громко сплюнул и плевок тоже растёр метлой.

– Во – сравнение! Баба, говоришь, хуже курицы, а то какие у тебя мозги тогда, если куриные ходы усмотреть не можешь?!

Так и не сказав ничего путного, Чебун ушёл к себе. Просунув руку сквозь выпиленное в воротах окошечко, спешно закрыл туго подавшуюся верчению заложку.

«Всю жизнь кого-то жду! То смерть, а то, опять же, старуху… Тут которая первой придёт…» – догадывался старик, рассеянно кивая на приветствия редких прохожих.

Темнело в октябре быстро, и вот уже Алдар выплеснул из помойного ведра, этим действом завершая трудный день. Перевернув ведро, он покурил со стариком на брусе, блестевшем свежим распилом. Брус он прикупил не так давно, сложил у ворот на будущее строительство. На угольную глыбу, чёрно мерцавшую, он даже не глядел.

– Под горой гараж думаю строить, – принимая из рук старика спичечный коробок, сказал Алдар. – Но это, жив-здоров буду, на тот год…

– Дак какое тебе нездоровье, сосед? – не понял старик. – Какие твои годы?

– Не скажи, дядя Володя! Так живёшь, а так… Не рассказывал я тебе, как батя-то умер? Тоже – ногу отрезали. Протянул с леченьем – и оттяпали… Лежал в постели, всё у нас планы были – протез купить. Однажды сахар понизился в крови, мама зво́нит: прибеги, с папой плохо. Я пришёл, а он меня не узнал сначала. Мечется на постели, пробует встать… Потом говорит: «Обними меня!» Я обнял. Он мне на ухо: «У тебя же есть ружьё?» «Дак есть», – говорю. – «Стрельни в меня!» Я говорю: «Ты что, папа?! Сейчас „скорая“ придёт…» Пришла «скорая», увезли его – ещё в машине два кубика сахара поставили. Батя стал в себя приходить, спрашивает: «Я потерял сознание?» По очереди дежурили возле него…

Соседняя улица затонула в темноте, из сумеречной глубины жёлто светили квадраты окон. Ропотливо шумели вершины тополей. Поморгав фарами, прокатил по тракту пустой автобус.

– Брат Родион дежурил, когда отца перевели в реанимационное отделение… – Алдар смял окурок, подумал и отбросил от забора. – Зво́нит: так и так. Я пришёл утром, стал дежурить. Рядом с отцом лежала женщина лет сорока – сорока пяти. Я смотрю на «телевизор» – скачет полоска, потом ровная линия пошла. Медсестра мне говорит, чтобы вышел. Я вышел в коридор, сходил пообедал, прихожу, а женщина уже накрыта простынёй… Назавтра обратно Родя дежурил. Мы вместе навестили отца, и я ушёл на работу. Под вечер брат зво́нит… Ну, прибежал в больницу, потом Таня пришла. Троём вышли из больницы, смотрим, мама идёт с сумочкой: отцу, ну, поесть принесла. Как сказать? Я говорю: «Мама, папа умер…» Заплакала…

Потянуло от реки прохладой. Ёжился Алдар в лёгенькой рубашке; Тамара покричала его с крыльца.

– Да что говорить? – неохотно поднялся Алдар. – У меня, дядя Володя, жизнь как один день прошла. До двадцати пяти не чувствовал времени, а после годы – вихрем, вихрем! Вот уже сорок четыре… А будто вчера было!

– Смола! – напомнил старик. – Добрые брюки-то…

– Это рабочие, – рассеянно отозвался бурят. – Сорок четыре… Да что там, через месяц сорок пять! Не дочка бы, я бы… У меня же дружок в Томске, на машинном заводе работает! Сколько раз звал к себе… Ладно, пойду с Иришкой уроки делать!

– Давай, сосед… – Старик пождал-пождал да поплёлся к Сане – больше не у кого старухе засидеться.

Саня двор в двор жила с Чебуном. В окошке летней кухни горел свет. Старик отворил калитку, но на крючок не закрыл, чтобы в случае неудачи на скорую ногу вон. Опять же, собаки у Сани не было… Колымеев заглянул в небольшое окошко: накрытый стол, пять-шесть старух, Августина вполоборота к окну, по обыкновению, отставив от стола табуретку. Больше ничего выведать не удалось. Старая, сморщенная бурятка сунулась к наличнику за спичками, и Палыч отпрянул от окошка. Он ожидал, что сейчас Августина выбежит на крыльцо, но, слава богу, бурятка за тюлевой сеткой ничего не заметила. Однако едва нацелился без стука ввалиться в кухню и устроить в бабьем лагере переполох, как дверь отворилась. Палыч как стоял, так и сел у завалинки, боясь кашлянуть или треснуть щепкой. В темноту, на ходу задирая белый подол, шмыгнула старуха Акиньшина, следом бурятка. Эта посеменила по-куриному в его сторону…

«До чего противно!» – старик на карачках полез к забору, коря себя за позорное мальчишество, ещё незнамо чем способное обернуться.

Долго старухи не уходили, Палыч уж ноги отсидел, пережидая напасть… Ещё не легче! Из чебуновской ограды заворчала, а потом во весь голос залаяла собака, должно быть, увидев его сквозь штакетник. Над крыльцом вспыхнула лампочка, стукнула дверь – и на крыльцо с фонариком