Житейная история. Колымеевы - Андрей Александрович Антипин

жёлтое и по-осеннему жидкое, негреющее марево. Однако эта поддержка сверху обнадёжила, старуха со вздохом поднялась и через облетевший сквер направилась по мраморной дорожке к высокой двери с изумрудным глазком посередине. Глазок поначалу насторожил, как будто кто-то из-за чёрной двери целил через него в самую душу старухи, но она сделала маневр и потянула дверь не на себя, а приотворила сбоку и поспешно нырнула в сумрачную щёль, в темь и холодок гулкого холла.

У пропускной старуха отшатнулась к стене, когда моложавый старичок в форсистом костюмчике стального цвета, сдав ключ в каморку, подался к выходу. Она не расслышала охранника, высунувшегося из окошечка, но ни преграждать дорогу, ни вторично окликать её он не стал. Августина Павловна погуляла по холлу, делая вид, что интересуется стендами в цифрах и иллюстрациях, призванных облагородить мысли и деяния административного аппарата. Кроме стендов, ни журчащая телевизором каморка пропускной, ни с откидными крышками розовые урны, ни плотные шторы на окнах, собранные посерёдке чёрным шнурком, ни даже забытый бюст вождя за клумбой с кактусом в дальнем углу не привлекли её внимания. Куда было идти: по лестнице на второй, на третий этаж, или по одному из коридоров? «Однако они всё больше по верхам сидят». Но по высокой лестнице не полезла, а наобум сунулась в лабиринт с тускло светившим окном в конце.

Коридор был узким. Как крышки, западней растворялись двери по обеим сторонам прохода – только и жди, когда прихлопнут меж двух одновременно распахнутых. С папками бумаг, с чашками кофе в руках и заботой на лицах неторопливо ходили, а то нервно бегали в парадных одёжах служащие. В этой толчее, обильно притекающей с улицы, старуха чуть не с боем вырывала каждый метр казённого пространства. Неужели это она привлекла сюда этих людей, неужели они слетелись посмотреть на старушонку, наперёд зная всё, что она несла в своём сердце? И старуха приложила сумочку к груди, словно обороняя сердце от чужих глаз, сверлящих её насквозь вроде того бездушного стёклышка в двери. Протолкавшись к окну, старуха обнаружила наконец нужную жёлтую дверь с красной строгой вывеской и с облегчением выдохнула: не идти обратно, пробиваясь сквозь человеческий поток, не скрестись по лестнице на этакую верхотуру. Она достала из сумочки очки и, прикинув к носу, прочитала надпись ещё раз, дабы доподлинно увериться, у той ли она стоит двери и те ли заседают за ней люди. Дверь была та самая, но люди за ней оставались неизвестными. В два ряда – с правой и левой стороны коридора – стояли уже не советские из дерева, а новенькие, белым дерматином обтянутые железные стульчики. Приметив один-единственный свободный, Августина Павловна шлёпнулась на него с решимостью без пороха и дыма не сдавать занятой позиции. Удостоверившись, что никто её не прогоняет, а тем паче не обращает никакого внимания, она рассмотрела сидевших напротив.

Ближе всех к двери, полубоком к остальным, грузно привалился к спинке стульчика нестарый, коротко стриженный армянин в белой рубашке под вельветовой курткой, широких белого льна брюках и белых полуботинках, на носках запачканных пылью. Гладко выбритое, с синевой на скулах, сосредоточенное лицо потно блестело в полусумраке коридора, армянин обтирал лоб платком и поправлял на животе ремень, застёгнутый на самом краешке. В руках армянин держал пачку бумаг, серых от частых прикосновений пальцев.

Напротив армянина примостился, как на миг, прежде чем идти дальше, мужичок лет тридцати пяти, со свалявшейся шевелюрой и свежим, помазанным зелёнкой бритвенным порезом на шее. Одет он был (особо отметила старуха) как попало, без женского догляда: застиранная, неглаженая рубашка с карманчиками на рукавах, старые великоватые джинсы без ремня, висевшие на сухопаром теле, да китайские тряпичные кроссовки с просунутыми меж шнурков и вздёрнутыми кверху язычками. Неказистый сосед армянина явно тяготился своим присутствием в здешних местах (старуха посчитала это за плюс, потому что и она чувствовала себя неважнецки), щёлкал костяшками пальцев да томительно смотрел по проходу. Но ожидаемого человека всё не было, и мужик, как видно, не в первый раз, спрашивал у своего полного соседа, который час. Армянин молча указывал на наручные часы, так же как ремень в живот, въевшиеся в тело кожаным ремешком, и мужичок отворачивался, ни до армянина, ни до кого другого дела больше не имея.

Слева вальяжно закинула ногу на ногу женщина городской облички. Сладостную вонь её дорогих духов старуха не признала, как не доискалась лица женщины, скрытого цветастой газеткой с жирными артистами и заголёнными певичками на обложке. Но по высокой стрижке огненно-рыжих волос, по клетчатым чёрным чулкам и по мобильнику, лежавшему в ложбине полных, подтянутых корсетом грудей, Августина Павловна предположила работницу чином замдиректора, не ниже. «Цаца благородная!» – с презрением глядя на телефончик, задребезжавший от звонка, обозлилась ни с чего Августина Павловна и ради принципа отвернулась.

Дальше, на двух крайних стульях, ближе к окну, хуже старухи томились от ожидания парень с девушкой. И ему, и ей было не больше двадцати пяти. Светловолосые, с голубыми прожилками на чистых белых висках, они больше походили на брата и сестру, которые долгую пору детства делили игрушки и горшок, но, повзрослев, не чаяли избавиться друг от друга, стеснённые сначала стенами одной комнаты, потом одним городом. Что любовь была их детством, которое прошло, понимали оба отдалённо и призрачно. У девушки от волнения прилипала к нежному вспотевшему лбу чёлка до бровей, которую она время от времени поправляла, встряхивая головой. Они о чём-то вполголоса и возбуждённо шептались, не глядя друг на друга. Но разговор, по-видимому, не вязался, и парень всякий раз, после того как девушка, сверкнув белками, замолкала, вставал и ходил по коридору, а затем нервно возвращался – высокий и синеглазый, – подсаживался к девушке и с молчаливой просьбой гладил её белые, без проступающих под кожей вен, запястья.

– Марина, пойдём домой! – просил сиплым, словно сдавленным изнутри, голосом, но старухе было слышно.

Все (за исключением горожанки) кто с интересом, а кто с равнодушием смотрели на молодого человека с узловатыми руками, в которых он, как бабочку, бережно держал девичью ладошку.

– Серёжа! Отстань, пожалуйста! – светло-розовым румянцем медленно покраснела девушка и, обнажая из-под ворота зелёной водолазки белое, напрягающееся с каждым словом горло, встряхнула головой.

– Ты меня совсем не любишь? – натянуто усмехнулся Сергей, не обращая внимания на людей, занявших очередь в соседние кабинеты. – Что молчишь?

– Опомнился, дорогой! – резко почти выкрикнула она, и прожилки на висках взыграли.

Сергей поднял на неё удивлённое лицо, и глаза его сделались злыми, а голос – твёрже, жёстче.