Житейная история. Колымеевы - Андрей Александрович Антипин

на мотоцикле – Чебуна обуяли почище старых заботы. Нынешним летом от области шёл слух: ветеранам войны дают с заводского станка машины «Лада». Отвалили драгоценную и старику Калинину, последнему бойцу в ближнем околотке. Кряду несколько дней с погибельной скоростью, не рассчитанной по паспорту, но выжимаемой пьяной Мадеихой из бедной машинёшки, катали обомлевшего на заднем сиденье солдата по всем кочкам-буеракам. Чебун обнадёжился! С машинного двора приволок тяжёлый, в прежней кузнице кованный засов и установил на двери сарая, подключив к делу обороны будущего автопарка амбарный замок. Но только пождал-пождал, а всё впустую, никак не найдёт его радостная весточка. Не мудрствовал знатный вояка, весь вечер сочиняя соответствующее письмо в область и имея неистребимое желание навести кое-где порядок. Нынче, не доверяясь почтовским клушам, самолично с первым автобусом повёз секретную депешу в город…

«Что-то выгорит у соседа? – ради справедливости откликаясь на чебуновскую боль, размышлял Колымеев, когда остался позади синенький домик метеостанции. – Однако это тоже забота, не хуже, чем у муравья. А поставил цель, дак скребись потихоньку…»

За автозаправкой, остро дохнувшей бензином, Палыч свернул с тракта и по разбитой дороге двинул под гору, чтоб выйти на шоссе в обход ощерившимся холмам. Вдоль дороги тянулся лес, то беззубо редея, то наплывая тёмно-белоствольным сгустком. Словно в октябрьской избе, когда клочками марли промоют запылённые летом стёкла, чисто и светло было в обтряхнутом от листа, тоже будто вымытом, березняке. С осинового колка шумно взорвался выводок молодых тетеревов, и Палыч невольно пригнулся, как будто ступил на минное, кверху взметнувшееся чёрной копотью поле, но косачи утянули в степь, откуда вскоре донесло до слуха тревожное кудахтанье копалухи. Шутейно поругиваясь, старик отряхнул с коленок приставший сор и посеменил дальше. Пробудившийся ветерок потрёпывал листву, но жидких стариковских волос под кепкой собрать не мог, и Палыч радовался, что не совсем он ещё лист. В лесу под кронами дерев всё ещё дышали бледно-зелёные травы, словно отголоски уходящей жизни курясь маленькими туманами. Но и по их души пришла смерть, только до поры затаилась в ветках краснотала, торчавших огненными прутьями электродов. Кое-где маняще вздымались шапки листвы, будто скрывая белых груздей, и старик остановился в раздумье: «Лес, как ни крути, един. Либо здесь попытать удачу?» Но потом догадался, что не просто жизнь уходит, а двери, прежде доступные, закрываются на мёртвые защёлки, и твёрдо решил покорить сегодня старые пути. Вот показались страшные порубки берёз и сосен, когда-то бульдозерами спихнутых в один вал и теперь чёрных и трухлявых. За валом мокро блестел тракт и горбато полз под самое небо, куда старик и побрёл, унося с собой понятие, что в том направлении отличные грибные места.

По тракту идти было ходче, глина обстучалась с кирзух. Кисельное в мутных разводах небо громоздилось над самой землёй, и под этим давящим весом жались травы и леса, сутулился старик, робко задираясь ликом вверх в опаске дождя. Но в белых оконцах нет-нет да проглядывало чистое небо, которое, правда, тут же и затиралось в тёмной толчее. Развиднело в степи, но, кроме бесцветной стены леса позади, ничего нельзя было разобрать. Валко качаясь на поворотах, зашумел с заплывшими стёклами восьмичасовой автобус, побрызгал на маленькую фигуру Палыча лимонными огнями и гулко, так, что морось пробежала по коже, прогудел. Повинуясь этому властному требованию, старик сошёл в сторону и, когда автобус проехал, на лужах взмахивая из-под колёс сизыми от бензина ошмётками грязи, запалил первую в это утро самокрутку.

– Однако далеко разбежался, Колымеев! – пугаясь своим мыслям, вслух удивился старик.

На своротке в Балаганск притормозили старенькие, но ещё справные «жигули», и за потёкшим в дверцу стеклом показался Алексей Аршанов. Здоровый, крепкий был весной Алексей, а ныне покренился в безвестную сторону, что-то запущенное, как долгая неисправная болезнь, очернило и где словно выдуло, а где обострило глубокие азиатские морщины. Алексей отпустил жёсткую, на концах будто серебрянкой помазанную щетину, которую подстригал тотчас, как щетина начинала перерастать в бороду, – но совсем, наголо, не подбирал. Уже садясь в машину и ставя корзину на заднее сиденье, Палыч углядел веер черно-белых фотографий на зелёном сукне обшивки.

– Хочу своему пацану мраморный памятник поставить, – сказал Алексей глухим голосом. – Мы с Ириной подбирали фотографии, да только ей одна нравится, мне – другая…

Не сразу, но зарокотала машина, побежали кусты и обсиженные мазутной дорожной пылью чахлые деревца.

– И вот… Повезу, может, там посоветуют, какую лучше. Там ведь специалисты! А то Ирина говорит: где маленький! А я вот считаю, где… в конце.

– В город хочешь?

– В город – да. Там занимаются этим. Был я в прошлый раз, подобрали плиту. И вот – фотографию…

– Ему когда будет полгода?

– В ноябре, дядя Володя. Шестого числа.

– Дак есть у тебя ещё время, парень!

Прикуриваясь от зажигалки, Алексей медленно выдохнул дымом:

– У меня сейчас полно времени…

Палыч поклонил разговор в другую сторону.

– Как Ирина? В огороде, поди?! – беззвучно хохотнул. – Или то-другое, по хозяйству?

– Нормально Ирина, – отозвался Алексей, рассеянно глядя на дорогу.

– Сигаретка-то!

– А?

– Сигаретка догорела…

Километра три отвалили – поползли золотые ленты берёзовых рощ. Алексей свернул к обочине, обвязался накось ремнём – дальше начинались посты ГАИ.

– Порядочно тебе идти назад, дядя Володя! – подавая старику корзину, прищурился на тракт. – А то смотри, могу назад тебя доставить? Вообще-то, неторопно мне…

– Не надо, Алексей. Плохая примета…

– Дак мне и так, дядя Володя, возвращаться когда-то!

Старик, прощаясь, подержал его ладонь в своей руке. Опомниться не успел, как машина фыркнула на повороте, а он остался.

«Уехал Алексей. Где-то встречу теперь? С другой стороны, и Чебун в дороге, и я… да и все мы в одной дороге, в одной упряжке, но, как… кобели малахольные, тянем каждый в свою сторону! Лада же нет!» – Он ещё постоял, покумекал да двинул с тракта под гору.

Благодатный разворачивался денёк, от дерев исходил пар, словно лебяжье перо лезло из веток. Всё уверенней посвечивало нежаркое солнце, в сухую коросту оборачивалась грязь на дороге и уже шелестел под ногами лист. И всё-таки то внезапно темнело, то светлело. «Тоже разборки в этих природных вертикалях власти! Каждый гнёт свою политику, а ты ходи под ними, как под пастухом!» На ветру умирали листья, и было в этом умирании что-то такое, чему и названия не подыщешь.

«Что ж, лист умирал без сожаления?»

«Пожалуй, что так».

«Неужто не было в его последнем кривлянии, когда, прочертив ломаную линию, – а вовсе никакую не дугу, – он падал, цепляясь за ветки, на землю, а вослед ему