Житейная история. Колымеевы - Андрей Александрович Антипин

час зарыдали автомобильные волынки. Неспешная толпа провожала скрипящие грузовухи, но в основном шли за тем парнем – всё крепкие его друзья да старуха-мать с молодухой-вдовой под руки; тройка-другая старух, и с ними Августина Павловна, брели вослед бурятке; за машиной Журачихи плелись сын с невесткой да бежали не омрачённые смертью ребятишки. Заслышав одинокие, спевку с жизнью установить бессильные голоса грузовух и сморканья баб, старик убежал в сарай, закрыл уши ладонями и мелко затряс простоволосой головой. И был тёплый тихий день, скорченный лист подорожника с остро вздёрнутыми уголками шелестел на дорожке: у него, как и у старика, не было силы в парусах. Вернувшись с поминок с печальным лицом, старуха раздавила кораблик резиновым сапожком. Из степи подул ветерок, который каждый день теперь, как старик Колымеев раскурками, шумел листвой берёз и тополей, и жалкие крохи разнесло по ограде.

«Только для смерти ветер есть, – понял старик, запаляя махру, чтобы сжечь себя, как осень. – А ради жизни гребись по штилю…»

Сыпался лист. Навеки, прошуршав в безвольном воздухе прощальную дугу, замирал под ногой сломанными прожилками мачт одинокий парусник. Давно минуло то время, когда в эту пору Палыч с Августиной ездили за черёмухой в Ворот-Онгой. Тряслись на разбитом автобусе мимо ржавых хлебов, навстречу то сизо-розовым, то пурпурно-красным, а к вечеру фиолетово-чёрным облакам с искрами жаркого огня наружу. Мимо окон медленно плыли в сухой перестоялой соломе глинисто-мутные овраги и невысокие холмы, а сквозная даль зеленовато отливала краем морского прибоя с тускло светившим золотом солнечных лучей, напоминавших тени опущенных в воду вёсел. По прибытии, перекусив наскоро у дороги, чапали от остановки к заветному местечку. Недалеко от деревни много лет зарастала колючкой большая силосная ямина, выложенная бетонными блоками, по краям её надурили густые черёмуховые кусты, от которых вился по ветру застоялый дух. Собирали неспешно, благо редкий год не вымётывала черёмуха плодов. Под завязку обычно хватало той ягоды, что висела, пригибаясь почти к самой траве, на нижних ветках. В обед раскладывали на штормовке нехитрую снедь и, хрустя огурцами и стряхивая с колен отъевшихся к осени кузнечиков, сидели на ещё полной летнего тепла земле. Под вечер пыльной ухабистой дорогой, испещрённой следьями велосипедных колёс, волоклись на остановку с тяжёлыми вёдрами…

Что и говорить, было время, а теперь одни воспоминанья, зряшно сыпется с дерева заветный лист. Который год скребёт Палыч черёмуху с огородного куста – но какая это ягода?! Ни духа, ни вкуса от неё, как от дикой, один скрежет на зубах.

И вот однажды черёмуха становилась нагая, сгустки ягод чернели на сквозном фоне. Тогда старик брал из сарая деревянную стремянку и шёл в огород. Так, переставляя стремянку, щипал в подвешенное к ветке ведро набухшую сладкую ягоду, покуривая едкий самосад и щурясь от мёрзнущего в небе солнца.

Августина Павловна, для сохранения закапывая в податливую землю оранжевые морковки, опасалась за его судьбу.

– Та-а, – беззвучно смеялся Палыч, воробьём сидя меж веток. – Дальше земли не упаду! А упаду, дак «комиссары в пыльных шлемах склонятся молча надо мно-ой…». Помнишь, Гутя, крутили песенку в клубе?

Черёмуху пропускали через мясорубку, закладывали сахаром и выставляли в баночках около печи – время от времени в квартире подтапливали берёзой. Которую ягоду сушили на солнце, расстелив в огороде газеты, а потом ссыпали в кулёчки. Банки стояли у печки неделю-другую, пока не загустеет душистый джем. Джемом Августина Павловна заправляла пироги, их неторопливо жевал Палыч, от удовольствия качая ногой.

Предупредительно подбоченясь, старуха интересовалась относительно выпечки:

– Чё, Колымеев?

– Не себе – колхозу! – выражал идею Палыч.

– Ты никогда нормально сказать не можешь! – Августина Павловна вытирала от печного жара горячее, в багровых свёклах румянца лицо. – А больно-то не увлекайся, дружок!

Старуха серчала больше для форсу, чем для товарищеского вспоможения опытом.

– Жалко тебе?

– Да не жалко, а закрепит – не возрадуешься! Черёмуха – она ить вяжет как…

Часто Августина Павловна оказывалась права, и Палыч надолго осаждал уборную. Но черёмуха, точно, брала крепко.

– Связало?!

Палыч, обхватив руками живот, из огорода грустно смотрел на старуху, маячившую в кухонном окне: не поднесёт ли на такой случай из фляги?

– Вот говорила сколь раз, дак нет же, где же он утерпит! Напёрся на дармовщинку хуже татарина! Иди теперь к Алганаеву, пусть он тебе клизмов натыкает…

За глухими рамами старухины лекции слышались с трудом, но по яростной мимике Палыч догадывался, что вскрытие винной фляги не грядёт.

– Пошла ты… со своими пирожками! – обижался Колымеев, поспешно вскакивая и ойкая.

3

Переняли от колымеевской черёмухи священный факел и коллективно взялись золотым падежом берёзовые рощи. Обронило с веток сонно державшийся лист, но те листья, что сидели крепко, ещё клокотали на ветру, как жестяные винты. На долгих и нудных дождях, перемежаемых розовой озарью солнца, посшибало и эту листву. Она-то, последняя, опадала уже легко и свободно, не оставляя времени на прощанье. Так быстро всё было, быстро умирал лес, и боярышник стоял, жертвенно опустив голову в красно-бурой чешуе, обстрелянной ржой. И терпко, как от грибного лукошка, пахло гнильцой. Грибной запах, в стылых мутных рассветах наплывая особенно резко, простёрся по воздуху до посёлка и однажды обжёг ноздри Колымеева, с ведёрком в руках добиравшего черёмуху.

Оставив добрую часть ягод на склёвывание воробьям и прочей птахе, старик от благодатных трудов насмелел, из огорода наблюдая по вечерам пенные гривы огня на вершинах деревьев, нацелился по грибы. С вечера привёл в готовность сапоги, натёр их гуталином, хранимым в кладовке в жестяной баночке, и смахнул паутину с лыковой корзины. Крысы прогрызли донце, корзину можно было бы и выкинуть, да жалко: от пластмассовой либо железной посуды теряли грибы свой лесной аромат, а лык – запах осеннего листа, однажды взяв, уж не отпускал. Одно время Августина Павловна кинулась держать в корзине лук и чеснок, так он отвоевал корзину, на месте дырки приклеил эпоксидкой кусок бересты – и корзина от этих забот стала ещё дороже. Что и говорить, любил Колымеев старинные вещи: память в них была. Он подгадал в будний день, когда меньше наезжих в лесу, а окажись кто из городских хватунов, за колёсами ему на своих двоих не угнаться. Поднялся до света. На столе под рушником лежали ломти ржаного хлеба и огурцы-крючки, но старик завтракать не стал, дабы легче было осилить дальнюю дорогу, покидал снедь в корзину. Закрыв старуху на щеколду, старик вышел за ворота и в сумерках почикилял в сторону гаражей, шоркая корзиной о надраенное голенище.

Договаривались с Чебуном съездить по грибы