Житейная история. Колымеевы - Андрей Александрович Антипин

посреди поля – вся-а деревня сбежалась! На носилках снесли Ивана домой, положили на диван. А у него, Колымеев, слёзы в глазах! Как сейчас помню – в четыре часа умер. Только принесли, как отмучился…

– Бог прибрал… – подсказал старик.

Колымеев только сейчас, как-то разом, одним дыхом понял, что коли умер человек, то отошёл к Богу, а при Боге, верно, житуха другая.

– А я беру телеграмму – а там: так и так! Про Фёдора-то… – снова вспоминал старик. – Как, думаю, сказать Гуте? Даже глаз дёргаться стал…

– А чё – как сказать? Никуда не денешься, не утаишь эту новость в себе…

Старуха замолчала, поискала по столу глазами – всё ли ладно? – отрезала хлеба, а крошки со скатёрки собрала в ладонь и бросила в чашку.

– Вот я умру, Колымеев, не жалко! Но хоронить… В Нукутах жила бы – да-авно сдохла: кладбище-то близко, на одной ноге быстро обернёшься. Один раз чуть не замёрзла… Пришла зимой, поглядела на могилки, аж сердцу темно. Упала в снег, реву-у! А тётя Ира – она под горой жила – услышала и прибежала. Вот где чудо-то! «Ты чё это, – говорит, – девка?!» А так бы замёрзла… Да может, и к лучшему… Устала жить! Сколь можно? Душа болит; на кладбище съезжу – наговорюсь, навоюсь, а потом всё одно плохо…

– Дак ты бы побереглась другой раз, Гутя! А то… тоже, убиваешься! У меня, Гутя, сердце обливается кровью, а как тебе, извини, сказать?!

– Карнаков умирал – с утра что-то предчувствовал. Встал утром: «Дай, Гутя, сто грамм: душа болит…» Дала. Он выпил, походил-походил: «Дай ещё!» Ещё налила. А в тот день наша очередь гулять была. Мы тогда избами гуляли: сёдни у одних, завтра у других… Дружно жили. Что буряты, что русские – разброда не было. Мне даже с бурятами как-то проще было… Всё вместях. А чё? Наделаем браги да пьём. Таска-аешь эту флягу туда-сюда!.. Ну, приготовилась я. Гульну-ули! Попели, поплясали… Я знаешь, какая плясунья была в молодости?

Палыч отставил в сторону налитую рюмку:

– Я ли не помню?!

– Да ты-то с каких пор меня знал?! Как за край подола подержался… Это я ишо девкой была… – пряча в ладошку пристыженную улыбку, как холодный снег, омолодившую её лицо, вспомнила давнее старуха. – Напилась, дурочка, с первой получки, иду по улице, пою. А на краю деревни то-о-олстый бурят жил. Вышел, смо-отрит. Я говорю: «Дядя, я хорошо пою?!» «Хорошо-то хорошо, – говорит, – да иди-ка ты лучше, дочка, до дому!» Вот никогда не забуду! Вот какие люди были! Хорошо жили, никогда не было, чтоб кто-то втихушку гулял… Ну, подняли, что ли, Володя? Пусть братишке земля будет пухом…

– Я же его уважал! – сморщившись, когда водка перехватила дыхание, тихо сказал старик, сознаваясь в сокровенном.

Поднося рюмку к мелко дрожавшим губам, Августина Павловна твёрдо, будто спорила с кем, ответила:

– Дак он тебе ничего худого не сделал, Володя! Фёдор – он никому плохого не сделал. С крестом на груди жизнь прожил человек…

На столе хрипло пело радио, вело свою отстранённую жизнь.

– Исти не ела никогда, а вот попеть-поплясать – это да, прежде всего! – Вернувшись к былому, старуха заулыбалась, но улыбка вышла горькой и жалкой – как клюкву жевала. – Молодой-то была…

– А про Михаила-то ты говорила? – напомнил старик. – Ну, гуляли-то в вашей избе…

– А! Хорошо посидели, поговорили… А Карнаков – фырк! – к матери с братом упорхнул. Мать с братом чуть подальше от нас жили… Там спирту хлебнул ишо. Пришёл – выступать начал…

– Неужто было?!

– Да всяко было, Володя… Ну, я его за шкирку – и на тулуп. Слава богу, уснул! А он вниз лицом всегда спал… Лида маленькая была, прибегает: «Ма-ама! У папки рука посинела!» Я прибежала, перевернула его: мёртвый. Выбежала на улицу, заревела… А как раз хирург, Виктор Бажеевич, мимо шёл. Прибежал, стал искусственное дыхание делать через платок. Нет, говорит, Гутя, умер…

В окно полетели искры от разбившегося под горой светила. Высветили печь, стол, чепарушки, сгорбленную фигуру старика…

– Нонче покрасила оградки синим, а теперь покоя себе не нахожу. Лежат, как чужие; у всех голубеньким, а у меня – синим! Вот печаль!

– Не в этом дело, Гутя! Синее или голубое… – оплыв на табуретке, пьяненько разглагольствовал старик. – Живём, как… не знаю, ковыряемся кого-то, а придёт она… Ты верно, с одной стороны, говорила: никуда не денешься от неё!

– Чего? Разбухтелся-то?!

– Фёдора мне жалко!

Старуха с жалостью посмотрела на Палыча, сражённого несколькими рюмками.

– Годы мои годские! И куда ж вы делись?! – вздохнула Августина Павловна – тяжело, утробно, но вздохом этим не обращала на себя ничьё внимание, а вздыхала так, чтобы постановить только: тяжко. – Думаешь, тебе одному жалко?

– Он человек был! – Палыч несильно стукнул кулаком по столешне.

– Дак был. В том-то и дело, что был… Теперь надо привыкать, как жить без него…

Громко, помпезно, как кремлёвский оркестр во дни государственных похорон, явилась во дворе Мадеиха, лязгнула в окно.

– Думала – свежи, а это всё те же! – встретила старуха Гальку, на её позыв выйдя в огород. – И чего тебе, сатане, дома не сидится?!

Галька отложила пачку сигарет и спичечный коробок, посредством которых намеревалась затуманить сознание Августины Павловны.

– Было это давным-давно. Лес свели под поля, поля подёрнулись туманом, в тумане трактора повставали раком, а водка стоила рубель семисят. Пятьдесят с лиху… с лишним лет назад было, когда я сидела, невинно осужденная, в местах не столь отдалённых. Копец! Темно, как в погребе. Девять месяцев сидела! Вдруг впереди свет возник, как в конце тоннеля… Покарабкалась я на свет. Все коленки, что характерно, изорвала на буераках… Но вылезла. А там фраера в белых халатах и в синих чепчиках на башке! Уж я ли им не обрадовалась?! Здравствуй, баба Гутя! Здравствуй, дядя Володя! Теперь всю жизнь лечу на огонёк, порха-аю, как мотылёк! – Мадеиха показала руками, как она «порхает». – Только пятки в ж… втыкаются!

Старик вертел в руках спёкшийся на ветру черёмуховый лист, каждой прожилкой, к которой он приникал носом, пахнущий пылью и уходящим летом.

– Что-то стало холодать – не пора ли нам поддать?! – подув на руки, напомнила Галька о поставленных на повестку вечера мероприятиях.

– Ну, иди, Колымеев, раз так… – вздохнула старуха; о Фёдоре решила пока не говорить. – Подняли? Ну, Боженька, прими за лекарство!.. Дак почему гуляешь, Галочка?

Мадеиха, поперхнувшись, сощурилась на старуху.

– А вы разве не слышали ничего? – Заткнув откупоренную бутылку мизинцем, чтоб нисколь не выдохлось, Мадеиха фыркнула. – Чего, главно, гуляю! Сегодня же