Житейная история. Колымеевы - Андрей Александрович Антипин

Совсем холодало, не в стылых сенцах – в доме у порожка разувались, к утру цепенела вода в цыплячьей поилке. Матёрые петухи и кособокие курицы по-прежнему ютились в летнем курятнике. Но как стремительно поворачивало к зиме, так же решительно Августина Павловна нарисовалась в курином общежитии с топором в одной руке и помойным ведром – под перья и кишки – в другой. Из тяжёлой лиственничной чурки сообразив эшафот, старуха обкатала топор обломком точильного камня, недвусмысленно ощущая пальцем погибельность наострённого лезвия. Каждую осень петухов кончал сам Колымеев, сам разделывал и палил, а потом развешивал в кладовке на верёвку и сверху от пыли обворачивал тушки газетами. Нынче одолела беспричинная жалость, сердце думало поперёд рассудка, и когда старуха с занесённым топором шагнула в курятник, Колымеев всё-всё понял о себе… Покидав обезглавленных птиц в железную ванну, Августина Павловна залила их кипятком – чтобы помягчала шкура и легче дралось перо, которое уже сменилось с летнего на зимнее. Ощипав тушки и опалив на газовой конфорке, старуха тесаком развалила их на части и выложила на противни.

– Кажись, всё, Колымеев, – с прилипшими к переднику мокрыми красными перьями ввалилась в дом. – Замолкла моя болячка! Ишо с хряком расквитаться… Кто-то нонче колоть будет, Володя? Ты справишься ли? Нет, однако, придётся Чебунов позвать… Вот печаль!

Долгий, смурый вечер топила старуха куриное сало, помешивая деревянной ложкой. Банки, заправленные желтоватым и тёплым, стояли в сенцах до тех пор, покуда не остыли, а там старик убрал их с вольного духа в подвал.

Ковыляя из кладовой, Колымеев остановился возле притихшего курятника и, затворяя ненужно открытую дверку, сказал с мягкой медью в голосе:

– Отступает жизнь.

2

К середине месяца на деревьях ещё держался лист. Сухо, как спичный серник, чиркнет по земле один, да и тот уходил неслышно.

«Бойтесь одиночества», – слышал Колымеев, навертев в ухе шомполом из спички и ватного катышка.

– Одиночество хуже смерти, – кивал. – Это так.

Но и от смерти нынче не было больно. Удивительный покой настал душе. Старик понимал мир как мозаику, и всякий выпавший из него фрагмент, будь то человек или берёзовый лист, своим исчезновением невольно искажал общую картину, один, но делал её другой, так что после мир никогда не становился прежним. В дыры, которые образовывались на месте выпавшего, можно было, по мысли Колымеева, разглядеть вечное, и он подолгу глядел на звёзды, думая, что они-то дыры и есть.

«Говорят, всё заменимо на земле, – соображал старик. – Попробуй-ка хоть маленький листочек замени! Болтуны, да и только! Руки из ниоткуда растут, а живое существо менять собрались…»

Ещё падал полуночный лист, цеплялся за оконный наличник, но удержаться не мог, как в гроб, ложился в дощатый каркас завалинки, где уже скопилось с добрый десяток. И старик весь как будто сжимался, воочию представляя, как вот так же – выдохнув – рухнет и сам, а вослед ему нападают другие, закроют своими смертями его маленький уход…

«Неужели меня заменят? – без печали согласовал старик свою посмертную судьбу с возможностями незримой сметы и радовался, когда выходило по счёту, что таким вторично ему не быть. – Чёрта с два вы меня сконструируете – выкусите-ка! Нет, однако, на меня пунктика в этих бумагах… Я буду, конечно, но… Как бы это сказать? Это вроде старуха нынче высадила огурцы, а на тот год из их же семян снова огурцы полезут. Но прежних-то огурцов не родится, вот они где!» – И Колымеев стукал себя по животу, обнаруживая местонахождение огородных заготовок.

После ночи, в которую полетели обожжённые первенцы, старик подсчитал: на первый раз с черёмухи оторвало восемь листочков. Вечером, когда он разглядывал небо, ему показалось, что по сравнению со вчерашним и звёзд стало как будто больше.

– Восемь дыр, – за завтраком доложил старухе. – Не поставишь после бани чекушку – девятая будет!

Августина Павловна философии старика не разделяла, но чекушку поставила.

Однажды взялось: кусками, как с больной собаки, повалилась с черёмухи жёлтая шерсть, засыпая забытые на завалинке дырявые галоши Палыча с льдинками вчерашнего дождя внутри. Этой-то поры старик с нетерпением и ждал каждый год, страдая по благословенной. Только она подступала, как он не отходил от окна или поминутно бегал к черёмухе, трогал легко отлетающие листья дрожащей рукой. И старуха ничего не могла с ним поделать, покорно отступаясь от своих наскоков на мысли и деяния Колымеева.

– Ишо не лучше! – ворчала Августина Павловна, отгоняя старика от окна. – Давай стекло лбом выдави! Всё солнце для чеснока загородил – один пользуешься энергией…

Колымеев не ругался с вредной старухой, а без боя оставлял свои позиции и уходил в огород, сидел под черёмухой на лавочке и таил в себе светлую надежду на что-то, сдвигая на лоб кепчонку, чтоб не заслоняла уха, если его тихо окликнут из темноты. И точно: стукала наброшенная на петлю дверная щеколда, старуха приносила меховую куртку.

– Кинь-ка под себя, а то остынешь!

Перебирая на платьишке разнокалиберные пуговки то в виде колёсика, то ромбика, Августина Павловна совместно со стариком набиралась тайного знания, но проникнуться одной руководящей идеей не могла.

– Не в этом же дело, Гутя! – светясь глазами, отвечал погодя старик и выбитым о доску мундштуком скрёб на ладони приставшую смолу. – Ворот-Онгой споминаю, бабка! Сколь годов не был, то-другое…

– Да, это тяжёлая думка. Получишь пенсию, поезжай! Походишь по родным местам, кладбище наведашь…

– Скоро наведаю, пожалуй… Вот моя теперешняя установка!

Пришла смертоносная пора для трав и деревьев – в людях отозвалось так же. Всё чаще залетала в дом старуха, зажимая горстью узловатых пальцев рот.

– Ветер?

– Ой, ветрина!.. На Пану.

– На какую?

– На Овсянникову. Вчера умерла… Эх, Колымеев! – Старуха троекратно обносила сложенными в щепотку пальцами оконную раму. – Смерть-то кругом? А слушай, страшно! Я дак чувствую: словно кто-то в нас проклятые зёрна бросает, то и гляди – налетят клевать чёрные птицы!..

– Пана-то?! – не принимал Палыч. – Я её девкой бравой знал, в таких узеньких ботиночках ходила на вечёрку…

В один из дней старуха принесла из магазина кусок хозяйственного мыла и три смерти: умерла в кресле старая бурятка, которая жила в первом доме за лесополосой, задушился в сарае Иван Зотов – молодой весёлый мужик с редкими зубами, с ним старик лежал в одной палате; но третья смерть взволновала пуще: упала в огороде и к утру окоченела на земле одинокая Журачиха… Хоронили всех на третий день. Дорога на кладбище шла мимо Колымеевых, и в урочный