Житейная история. Колымеевы - Андрей Александрович Антипин

– А чё там смотреть? Хренотень одну кажут, да ишо по десять раз одно и то же!

– Для народа старается правительство! У нас с ним – и слёзы, и любовь… Пенсию – и ту пунктуально выплачивают…

– Может, Кузин деньги даст? Как считаешь? В прошлом годе давали же. Чебуну вон…

– Три новых праздника постановили в Думе! Пятьдесят три процента, дядя Володя, проголосовали «за»…

– Какие праздники-то?! – обозлилась старуха. – Или говори, или забирай свою бутылку! Всю плешь ты мне переела, змея!

– Три праздника! – под самое ухо старухе гаркнула Мадеиха. – Банница, Блинница и Она-Именинница!

– Да ну тебя, Галька! – разочарованно протянула старуха, но молчать не могла. – У меня же старший братишка умер! Сёдни телеграмму получили…

– Ну дак чё, Господи! Одни, Гутя, приходят, другие… Мадеев у меня тоже: помру скоро, Галька! Кто тут, говорю, помирать собрался? Брюхо как у мудана… Ну разве он помрёт, Гутя?!

…Досидели до поздних сумерек. Мадеиха, по обыкновению, убралась через забор, а старик со старухой, держась друг дружки, потянулись в дом.

А за окном, над гипсовой горой, восставшей вдалеке, мерцало полуночное розовое затмение. Колымеев, мучаясь глазами от яркого света, кутался с лицом в байковое одеяло. Но свет проникал всюду.

– Вот оно и прошло, лето-то! И ничего-то не поделаешь тут! Эх, Гутя, Гутя!

– Чего тебе ещё?! – вскидывалась старуха.

– Молоко-то я у тебя выпил?..

Далеко за полночь с улицы раздался отвлечённый шум, словно кто-то прошагал по крыше. Дрогнула под окном черёмуха. Робкое прикосновение её ветвей к оконному стеклу ещё долго изливало старику неизъяснимую человеческим языком просьбу.

Палыч догадался, что это ветер жизни, и уснул.

И всю ночь снились ему пьяные сны о лете, и розовое мерцание освещало его лёгкие, чуть затуманенные грустью видения, а ветви черёмухи обнимали отпотевшее в рассветной хмари окошко.

Исход.

Повесть третья

1

В посёлок осень явилась огородами, как загулявшая до света девка-перестарка. В парниках, средь кулачных гроздей помидоров, таилась первое время, и колымеевский петух берёг её страшную и сладкую ночную тайну на кончике огненного хвоста, а потом канул под острым топором и расписался на остывающей земле убористой кровью…

Пробный был петух, для «скуса» варила его Августина Павловна. В кастрюльке, убранной в сенцы, к утру настоялся жёлтый жир в мелких пузырёчках.

– А кажись, только вчера было лето! – сокрушалась Августина Павловна.

…Нынче машины, летящие в зяблую хмарь, до позднего утра не гасили фары ближнего света, а уже в половине седьмого старуха задёргивала на окнах сиреневые завески и звала старика вечерять.

Туманы держались до первого грева, по оврагам и низинам – до обеда. Тогда выскребалось, как птенец из яйца, солнце и подточенный им туман, оплывая куском сливочного масла, ронял на крышу медленные тягучие капли.

Стукоток стоял, словно невидимые птицы долбили в шифер острыми клювами. Всякий раз думалось со сна: Алдар, ненавистный соседушка, измором бравший старуху в надежде скорой ея смерти, забрался чистить печную трубу и, чтобы не порушить шифер на своей половине крыши, крадётся по колымеевской. А колымеевская известно какая – потрескавшаяся на солнце и дожде, в мягкой прозелени гнильцы.

Обманываясь, старуха в одной ночнушке, с забытым гребешком во всклоченных волосах, выбегала на улицу – уличить вредителя. Но только туман мокро дышал в лицо и без ветра дрожали заиндевелые листья малины, – и досадливо плевалась Августина Павловна на пожухлый укроп, всю дорогу недовольная советской властью.

– Либо Колымеев издеётся – в стенку отвёрткой стучит? Но ишо не лучше! Ослепнешь не сёдни-завтра, дак давай ишо головой чеканись!

Старуха Колымеева, как всякий обыватель, понимала осень вульгарно: время сбора урожая. О наступлении дивной поры поэтов и прощальных журавлей Августина Павловна судила по мешкам картошки, третьего дня выкопанной в большом огороде и ссыпанной в подполье. Теперь и соседский пёс спал не у крыльца, а в дощатой будке, крытой цинковым листом.

…Отлетали дни, в память о себе оставляя пучки листков, которые старуха каждое утро срывала с численника и складировала на посудный шкаф для зимнего чтения. Бумажные свидетельства о долгих и давних годах жизни покрывались пылью, но ни старик, ни старуха суеверно не ворошили их, словно храня себе в оправдание.

– Луна в Во-доле-е… – отрывая листок, без очков щурилась Августина Павловна. – Ну надо же! Скажи пожалуйста…

Диковинной вестью тут же делилась со стариком:

– Колымеев, я тут прочитала: в тебе щас луна!

– Во мне одно урчание в кишках, – отзывался старик, выпуская табачный дым в заросшую паутиной печную утробу. – Солнце к закату идёт, а в чепарушке только закипает…

– Некультурный ты человек, Колымеев! Нисколь не интересуешься учёным фактом…

– Факт факту рознь! – резонно заявлял Палыч. – Если я не ем – так? Старуха спит до обеда, допустим, или то-другое… Я сам вскоре фактически помираю! – с восклицанием заключал старик свою научную мысль, а старуха цыплячьим побегом летела к конфорке, воинственно гремела кастрюлями и сковородками…

Ярко, как бутылочный осколок на солнце, блеснуло бабье лето, а потом пошла чикать нудная морось, отравляя душу и сердце Колымеева, который от окна к печи топтал тапочки без осознания своей человеческой необходимости. Давно пузатые огурцы притихли на полке, дожидаясь урочного часа, когда старуха взрежет им жёлтые брюхи и добудет на свет овальные семечки, ради продолжения рода высушит на печи и ссыплет в заветную коробочку. От скуки Палыч мышковал в спаленке, возле спрятанной под тряпьём капроновой фляги, в которой хмельно и зазывно вздыхало тёмное смородиновое вино. Хотелось бы (коль нескоро поспеет настойка) пойти на дальний огород и сжечь ботву, но после дождя не сразу обсохнет. Потому и терялся Палыч, не умея прикрыть или поворотить в свою пользу старухино винопроизводство. Взялся сушить табак на окне, так единоличная бражница мигом завернула ему оглобли, словно приспичило – разложила перед окном на газетках лук с чесноком и по десять раз на дню ворошила расчёской. Всё остальное время Августина Павловна проводила у телевизора, замахиваясь на Колымеева тапочком, если тот, крадясь в спаленку, загораживал её взору голубой экран. Но и сокрытой фляги, однако, старуха не выпускала из виду…

– Ты сын стекольщика? – подразумевала нутряную темь старика, мешавшего ей заодно с либеральной интеллигенцией печалиться о судьбе иракского диктатора, о котором Колымеева имела родственное понимание.

Чиненый-перечиненный ламповый телевизор, в прошлом веке приобретённый вне очереди (Палыч сунул продавцу бутылку коньяка) и в глубокой тайне, пока соседи не купили такие же, стоявший в самом укромном уголку,